плацебо

      Накахара чувствует, как зудит с обратной стороны глазных яблок. Казалось бы, можно выколупать их вилкой, чтобы…       Хочешь попробовать сделать это?       Чуя ударяет по столу кулаком. Несчастная вилка подскакивает и с алюминиевым стуком возвращается обратно.       Видимо этот ублюдок снова решил зайти к нему в последнюю очередь. Накахара закусывает губу.       Осаму, мать его, Дазай! Что же было в этой перебинтованной вешалке такого, что уже почти год Чуя брал таблетки исключительно из его рук?       Я его ненавижу!       Чуя вдруг смеется из-за возгласа в своей голове, с которым впервые за долгое время солидарен, тянется за сигаретами, привычно щелкая зажигалкой. После пары жадных затяжек у Накахары во рту становится сухо. Кажется, что и дышать становится тяжелее.       Трель звонка словно отверткой впивается в левое ухо.       — Открыто! — Чуя кричит так громко, как может. Сил подняться пока еще нет.       Дазай ведь знает, что дверь для него всегда открыта. Но каждый раз все равно считает своим долгом позвонить, дать понять, что все еще гость в этой квартире.       — Так-так-так, Накахара-кун. Скучал по мне? — Дазай появляется в дверном проеме и улыбается так приветливо, что на какой-то момент использовать вилку Чуе уже хочется по отношению к нему. Воткнуть даже не в глаз, а в болтливый рот, нанизывая губу и дергая на себя с такой силой, чтобы вырвать с корнем…       — Давай уже таблетку, — ворчливо просит Чуя.       — Сразу с порога чего-то требуешь, ай-яй-яй. Не любишь долгих прелюдий, Чуя?       Осаму проходит ближе, смотрит на кухонный стол с одинокой вилкой на самом краю и вдруг усмехается. Льнет так близко, упираясь ладонями в деревянную поверхность, что Чуя почти рычит, едва сдерживая себя, чтобы не вцепиться в лацканы кремово-бежевого пальто.       Он пришел тебя трахнуть, а не таблетку принести.       — Заткнись!       Накахара не знает, кому он это кричит — голосу или ухмыляющейся роже так близко, что, кажется, ему пора бы уже начать считать длинные густые ресницы, обрамляющие эти мерзкие и одновременно завораживающе-прекрасные карие глаза.       Дазай достает из кармана прозрачный пакетик с таблеткой, небрежно кидает на стол. Чуя вцепляется в него, как голодный пес в брошенную случайным прохожим кость. Внутри Накахары что-то екает и скачет, когда он разрывает пакет дрожащими пальцами и роняет белую таблетку на стол. Фоном звучит вода, рядом опускается стакан. Дазай смотрит на него, чуть наклоняя голову набок. Взгляд совершенно нечитаемый и какой-то странный.       Наркома-а-а-н! Все равно тебе от нас не спастись.       С трудом поднимая таблетку кончиками пальцев и глотая ту вместе с очередным воплем отрицания, Накахара жадно запивает все это водой. У него все еще едва заметно трясутся руки, когда Осаму садится прямо напротив и с какой-то щепетильной нежностью стягивает с него обе перчатки.       Чуя начал стыдиться рук еще даже до того, как начал колоться. Тонкие пальцы казались ему чрезмерно женственными. Попасть в вену было сложно и иногда он колол прямо в тыльную сторону ладоней. Даже спустя год оставались следы, которые этот больной на голову извращенец…       Не тебе судить его, Чуя. Сам ведь такой же…       Этот больной на голову извращенец Осаму целовал. Проводил губами по шершавой сухой коже, облизывал ее. И каждый раз было тепло и щекотно. А потом Дазай всегда начинал медленно втягивать в рот сразу несколько пальцев, посасывая их как чупа-чупс и поглядывая с какой-то совершенно блядской усмешкой в темнеющих от желания глазах. Даже от таких простых действий появлялось совершенно нездоровое и неправильное возбуждение.       Непонятно было, кто из них в этот раз потянулся первым. То ли у Чуи после принятия наркотика появлялись силы, то ли Дазай сам тянул его за запястья через стол. Они поднялись, обходя мешающую им преграду, и столкнулись, прижимаясь к груди друг друга так тесно, словно желали слиться единое целое.       — Чтоб ты сдох, Осаму.       — Если только вместе с тобой, — любезно ответил Дазай, легко подхватывая рыжеволосого и усаживая его на стол.       Это было безумием поддаваться на провокации, но Чуя понимал, что иначе уже не мог. С этим дилером его свела злодейка-судьба после передоза и короткой завязки. Тогда Накахара действительно желал бросить, но не смог. И лишь Дазай откликнулся, пришел на помощь.       Первые дозы были хороши. Осаму так и не сказал, что за дурь ему притаскивал, но постепенно встречи становились реже, а таблеток — меньше. Даже эффект казался каким-то другим, не таким полным, а приход наступал только тогда, когда…       Дазай стягивал с него штаны, опускался на колени, покусывая внутреннюю сторону бедра, опаляя кожу горячим дыханием и почти физически ощутимым нетерпением. Осаму нравилось наблюдать, как Накахара сам растягивает себя, развратно стонет и толкается навстречу его ладони, которая с нажимом проводила по члену, размазывая дразняще большим пальцем выступившую смазку.       Когда терпеть обоим становится почти невыносимо, тишину комнаты нарушают не только редкие стоны Накахары, но и звуки расстегиваемой молнии, шуршание квадратика презерватива, но…       Чуя вдруг перехватывает руку Осаму и смотрит так жалобно, прежде чем с какой-то плохо скрытой небрежностью попросить:       — К черту его… Ощущения не те.       И скулы его в тот же миг алеют так восхитительно ярко, что Осаму тянется к ним, чтобы поцеловать.       От каждого толчка скрипит стол. Сначала тихо, но потом все быстрее. Дазай этого не замечает, сжимая чужое бедро и забираясь рукой под тонкую и почему-то все еще застегнутую рубашку. Чуя поначалу вцепляется в стол, но потом уже выбирает новую точку опоры в виде Осаму. И едва не скулит, когда очередное движение вызывает мурашки и сладкую негу, от которой пожаром разгорается удовольствие, сначала оседая чуть ниже копчика, а потом волной растекаясь по всему телу.       Это странно — любить и ненавидеть. Чуя будет презирать себя за происходящее уже потом, но сейчас ему больше по душе стонать чужое имя во время оргазма, чувствуя с легкой дрожью, как Осаму после пары быстрых движений и сам замирает. С мстительным удовольствием Накахара замечает, что испачкал чужой премерзкий плащ и смеется.       Дазай тяжело дышит и смотрит на веселящегося любовника немного непонимающе, прежде чем отстраниться и наконец-то заметить «оплошность».       — Чуя, ты…       — Раздеваться надо было.       От смеха Накахара даже забывает, что и сам может в полной мере ощутить, как сперма стекает по внутренней стороне бедра, когда он все-таки примет вертикальное положение.       Несчастная алюминиевая вилка впивается в рыжую прядь, чудом не задевая ухо.       — Сука ты, Накахара.       Смех все-таки смолкает. Чуя укоризненно смотрит в глаза прямо напротив, а потом вплетает пальцы в темные волосы Дазая и тянет к себе, чтобы укусить обозвавшие его губы.       Осаму не сопротивляется.       Уже полгода он таскает Чуе плацебо вместо наркотиков. И, постепенно снижая дозы, он ждет того момента, когда наконец-то Накахара позвонит ему просто так.       Позвонит потому, что Дазай чувствует, как связь между ними становится зависимостью похлеще любой органической химии.       Любовь ведь тоже зовется наркотиком.