Петер в снегах

Глава 13 После нашей ссоры с Поваром я вдруг очутился в социальном вакууме: Майка у меня больше не было, а некоторые из друзей Дария, почувствовав, что его расположение ко мне пропало, стали меня сторониться, не желая оказаться посередине нашего конфликта. Дружба Анны с Лизой тоже дала трещину — скорее всего, Дарий велел жене держаться от моей семьи подальше. Страдали от этих санкций в основном Ириска и Анна, как наиболее социальные и ранимые натуры. Том общался со всеми, вне зависимости от того, хотели ли общаться с ним. А для меня социальные междусобойчики никогда не были чем-то важным. Не знаю, был ли среди нашего окружения хоть один человек, дружбой которого я бы дорожил — кроме Дария, разумеется. По нему я тосковал каждый день. Скучал по его язвительным шуточкам, по откровенности на грани фола. По поцелуям, украденным с его губ под покровом ночи. На Хануку община устроила грандиозное торжество, на которое я не мог не пойти — оба ребенка были приглашены, а Анна все еще надеялась вернуть прежние хорошие отношения с Лизой, но не хотела идти без меня. Главный зал синагоги был украшен гирляндами, серебряным дождем и традиционными светильниками всех цветов и размеров. На подносах громоздились горы сдобных пончиков с разными начинками, а под столами лежали коробки с подарками и сладостями. Львиная доля этого великолепия предназначалась для «невезучих» еврейских детей, которые каждый год голодными глазами смотрели на шикарные рождественские иллюминации и ёлки соседей. По своему размаху Ханука в Блэк Вольф вполне могла соперничать с канадским Рождеством — чтобы детям не было так обидно. Ирис с Томом быстро оторвались от нас — слава богу, прошли те денечки, когда на подобных мероприятиях оба цеплялись за мать руками и ногами, напрочь отказываясь играть с другими детьми. Анна заметила Лизу и помахала ей рукой, та покосилась на мужа и скованно подняла руку в ответ.  — Пойду поговорю с ней — сказала Анна — не знаю, что у вас за разногласия с Поваром, но я так легко не сдамся.  — Дерзай — кивнул я. Моя жена всегда была бойцом. Оставшись один, взял с подноса на пробу пончик, но он оказался таким невообразимо сладким, что пришлось украдкой выбросить его в мусорную корзину под столом. К кофемашине выстроилась длиннейшая очередь, так что я махнул рукой на шанс хотя бы выпить кофе, и просто стоял в стороне, глядя на своих детей.  — Все еще не теряешь надежды остаться в общине, Петер? — раздался негромкий голос Дария над моим ухом.  — Все еще не теряешь возможности пнуть меня? — ответил я так же негромко.  — Все еще считаешь себя пострадавшей стороной — проговорил он с усмешкой — и до сих пор мстишь за это всему миру.  — Нет — сказал я резко. Его пренебрежительный тон покоробил меня. Мы не остались друзьями — но и врагами с ним я становиться не хотел, и поэтому лишний раз не лез на рожон. Повар же, судя по всему, добивался как раз обратного.  — Не ври хотя бы самому себе, Каган. Перестань жалеть себя, и может, люди перестанут пропадать из города.  — Не вижу связи — пробормотал я.  — В самом деле не видишь? Тогда ответь мне на один-единственный вопрос: что тебе важнее — понять, почему ты голоден, или раз за разом утолять свой голод? Я промолчал.  — Держись подальше от моей семьи — сказал он и отошел. Анна всунула мне в руку бумажный стаканчик с кофе.  — Не помирились?  — Нет.  — Мне жаль, Пет.  — И мне — вздохнул я.  — Можешь сбегать в машину принести мне свитер? Я что-то совсем замерзла — попросила жена.  — Да, конечно — я отложил стакан в сторону.  — Побудем здесь еще полчаса и поедем, ладно? Я кивнул. С удовольствием уехал бы прямо сейчас, но детям было весело, а Лиза оживленно болтала с Анной, словно никакой напряженности между ними никогда не было.  — Свитер — напомнила жена.  — Иду. На улице вовсю сыпало, наша машина покрылась тонким слоем снежинок, и я смог найти ее среди других только когда нажал сигналку на ключе. Начал идти через проход между рядами машин, как вдруг впереди меня на всех газах вырулил вишнево-красный пикап. Я остановился, мысленно желая водителю тройные штрафы и лишение прав, но пикап внезапно остановился прямо напротив меня, завизжав всеми тормозами. Передняя дверца открылась, и из нее вышел человек в красной куртке Canada Goose. Прежде, чем включился мозг, заработал инстинкт. «Беги!» Я развернулся, чтобы бежать обратно в синагогу, но не успел сделать и шага — почувствовал подножку, и начал падать в серый придорожный снег. Какая знакомая ситуация, подумал я. Только сегодня — охота за мной, а не наоборот. Попытался встать, и в эту секунду меня прошило и вырубило сильнейшим электрическим разрядом. Очнулся я уже внутри едущей машины, с трудом поднял голову. Я сидел на заднем сидении между двумя здоровенными громилами, чем-то напоминавшими Дерека с бывшей работы. Вел машину такой же громила, только в отличие от англосаксов по бокам, он был вроде бы из коренного населения. Индейцем, хоть и неполиткорректно их здесь так называть. Похитители не завязали мне глаза, и это было очень плохим знаком.  — Очнулся наш людоед — сказал тот, что сидел слева. Они все знали. Я почувствовал, как сердце заходится от страха в груди, и сжал кулаки за спиной, заодно обнаружив, что скован наручниками.  — Не трясись, парень. Еще обмочишься мне на обивку — лениво сказал индеец. Дальше мы ехали в полном молчании. Минут через десять машина остановилась возле ничем не примечательного двухэтажного дома. Пожалуй, он был похож на наш — даже шестиугольное окно у входной двери было таким же.  — Выходим. Страхуйте его — сказал тот, который был справа. В отличие от моего дома, в этом полы были покрыты грязным потемневшим линолеумом, и обувь никто не снимал. Мебели нигде не было, только светлые прямоугольники там и сям на полу — наверное, совсем недавно отсюда переезжали. Меня толкнули в сторону лестницы, ведущей на подвальный этаж. У нас дома это была полноценная комната — наполовину гостиная, наполовину игровая для детей. Мы поставили там диван, небольшой телевизор и детские игрушки, слишком громоздкие для верхней гостиной, а еще Анна держала в дальнем углу свою беговую дорожку. Здесь же интерьер напоминал скорее сцену из фильма ужасов: длинные флуоресцентные лампы, включавшиеся свисающими шнурками; ковролин, покрытый копотью, словно кто-то непрерывно курил в этой комнате на протяжении десятков лет; стены были обклеены пенопластом, таким же почерневшим, как и пол, а вдоль стен были расставлены длинные и очень узкие стальные столы, предназначение которых мне было неизвестно. Меня пробрала дрожь. Мозг, который до этого почему-то напрочь отрицал смертельную опасность, наконец-то включился. К сожалению, бежать было некуда — дверь в бейсмент за нами тщательно запер Левый.  — Садись, людоед — сказал Правый, кивнув на кресло в углу комнаты. Я послушно опустился в кресло. Руки тряслись, но за спиной этого было не видно.  — Итак — сказал Правый — ты, наверное, сейчас думаешь: кто такие эти парни? Откуда они, блядь, знают все про меня? А?  — Да — хрипло ответил я.  — Скажем так: за последние пару месяцев ты был слишком неосторожен. Слишком увлечен поеданием собственного друга, чтобы уследить за такими пустяками, как тщательное избавление от улик.  — Вы полицейские?  — КККП — коротко ответил Левый. Я вспомнил игрушечного лося в красном мундире со желтой шляпой на столе у Ириски в комнате. Канадская королевская конная полиция. Меня похитила конная полиция?  — Я арестован? Правый усмехнулся.  — Это похоже на арест?  — Петер — сказал индеец — представь себе, что за тобой сегодня пришли бы домой и произвели арест. По всем правилам, включая объявление в каком именно преступлении ты обвиняешься. На глазах у твоей жены и детей. Представил? Меня продрал мороз по коже. Я явственно увидел лица Анны, Ириски, Тома. Лица наших знакомых из общины.  — Вижу, ты понял, о чем я — усмехнулся индеец.  — И что дальше? — тихо сказал я — суда не будет?  — Ничего не будет, Петер — тихо сказал Левый — ни суда, ни заключения. Но зато ни одна живая душа не узнает твой маленький секрет. Для своей семьи, общины и всего города ты исчезнешь. Но не станешь монстром. Хотя, как это — не станешь. Ты и есть монстр. Просто мы никому об этом не расскажем. Я молчал.  — Не хочется умирать, а, Петер? — спросил индеец.  — Раньше надо было думать — бесстрастно сказал Левый. Он поднялся со своего стула.  — Курт отведет тебя в комнату. У тебя будет время подумать. Возможно, ты решишь, что арест по всем правилам предпочтительней — в принципе, мы можем все переиграть. Но на твоем месте я подумал бы о семье. Индеец дернул меня за плечо.  — Пошли. Меня ввели в одну из маленьких подвальных комнат. В ней было очень холодно — ни света, ни обогрева здесь не подразумевалось. Мои руки все еще были скованы за спиной, и я даже не мог ими согреться. Я уселся прямо на пол и понял, что дрожу — не столько от холода, сколько от ужаса. Через несколько часов от меня избавятся — тихо, как и я избавлялся от трупов своих жертв. Я сгину в одном из местных лесов, которые так любил. А Анна и дети… Я не слишком боялся смерти. Боялся, но куда мучительнее было понимание, что я не увижу, как растут мои дети. Никогда больше не увижу, как Том катает мячик клюшкой, а Ирис, высунув язык, рисует принцессу. Как Анна готовит пирог, ворча, что с местными яблоками получается совсем не как дома, и яблочный аромат расходится по всему дому. Я подумал, что самое жестокое, что те трое могли совершить, они сделали: обрекли меня на часы ожидания казни. Я вспоминал не своих жертв — они были, в конце концов, всего лишь едой. Я вспоминал родителей, Анну, детей, Дария. И еще Майка — свою самую постыдную ошибку. Кажется, я задремал, потому что очнулся от звона ключей.  — Выходи, Петер. Я по стенке поднялся на занемевших ногах, пошатываясь, пошел к черному проему двери.  — Пошли. Меня снова дернули за плечо. Мы поднялись по лестнице наверх, вышли из дома, и я увидел знакомый вишневый пикап. Меня втолкнули на заднее сиденье. По краям уселись Правый и Левый.  — Поехали. Водитель тронул машину. Я прикрыл глаза. Не верилось, что скоро все закончится. И не хотелось смотреть по сторонам, чтобы не пробуждать смертную тоску по всему этому: по ночному небу, белой дороге, заснеженным деревьям. По милому моему сердцу Черному Волку.  — Приехали. Машина остановилась посреди белого безмолвия. Правый вышел из машины, придержал дверцу.  — Выходи. Ноги сразу утонули по колено в снегу. Ко мне подошли сзади, дернули за руки. Что-то щелкнуло, и давление наручников исчезло. Индеец протянул мне лопату.  — Копай снег. Чтоб себе по росту было. Возникла мысль отказаться, но ружья в руках у всех троих меня переубедили. Глупо препираться о мелочах на краю будущей могилы, которую мне еще только предстояло себе выкопать. Я копал, и словно вся моя жизнь, все существование сосредоточились на этих простых движениях: погрузить лопату — поднять пласт снежной массы — отбросить в сторону. Сколько раз я уже это делал, раскапывая внутренний двор, чтобы дети могли поиграть там зимой, или в лесу — избавляясь от остатков очередной трапезы? Я никогда не догадывался, что это будет последнее, что я совершу в этой жизни: выкопаю яму, и чтоб себе по росту. Часть меня умоляла падать на колени, скулить о пощаде, убеждать их, что я больше никогда не убью ни одного человека, согласиться на арест, и черт с ними, с Анной и с остальными. Но я молчал и копал. Дети важнее. Анна важнее. Дарий — важнее.  — Достаточно — сказал один из них за моей спиной. Лопату у меня забрали и я стал лицом перед своей будущей могилой. Некоторое время я слышал только скрип деревьев на ветру.  — Расскажи о том дне, когда ты стал убийцей — сказал индеец. Это было не то, что я ожидал услышать, но давало мне еще несколько минут жизни, и я послушно ответил:  — На меня напал людоед. Пауза.  — Что он сделал, Петер?  — Повалил меня… угрожал ножом — я облизал губы. Не самое разумное дело на морозе, но это уже не имело никакого значения — ударил… ударил головой.  — Почему же он просто не перерезал тебе глотку, вместо того, чтобы возиться с тобой? Ты разве не так поступил бы на его месте?  — Что? — в ушах у меня шумело. Почему мы говорим об этом сейчас, на самом краю смерти?  — Вспомни, что именно произошло той ночью, Петер.  — На меня напал… Я зажмурился. Заболела голова. Я вернулся домой весь в крови. Руки были в крови, затылок тоже.  — Он ранил меня.  — Кто «он»?  — Людоед… — прошептал я. Почему-то вспомнил, как мама в детстве читала сказку про бобовый стебель и великана-людоеда. От этого слова всегда разило жутким страхом. Той ночью… Я вспомнил пронзительную боль, когда осколки попали в меня. Затылок был в крови, и руки тоже. Осколки?..  — Тебя контузило, Петер. Ты дико боялся ракетных обстрелов, но скрывал это от всех, даже от себя самого. А когда тебя ранило осколками упавшей той ночью ракеты, придумал себе сказку про людоеда. Это ведь стыдно — бояться каких-то там ракет. Куда как солиднее пережить нападение каннибала-убийцы. Да, Петер? Ты…  — Нет…  — …убивал людей под звуки сирен и ел их, чтобы успокоить свой страх. Ну, или голод — как тебе удобнее это называть.  — Нет — прошептал я еле слышно.  — Ты — единственный людоед в этой истории, Петер — безжалостно закончил Левый. Я закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся слезы и замерзают на ледяном ветру.  — Последнее слово? Я молчал. Что мне было сказать? Хищник ест, пока может есть. Приходит охотник, и наводит свои порядки. Я убивал, и был, наверное, готов к тому, что и меня когда-то убьют. Иначе откуда это равнодушное спокойствие?  — Как хочешь. Может, оно и к лучшему. Я услышал тройное передергивание затворов, или что у них там в ружьях. Открыл глаза и смотрел в сумрачную белизну могилы, ожидая неизбежного конца. Раздался тройной выстрел. Я содрогнулся в предчувствии боли и смерти, ноги поскользнулись на ледяной кромке могилы, и я осознал, что падаю вниз, на твердое снежное дно. Боли не было. Хотя нет — болели бок и голова, которые я ушиб во время падения. Но не было крови, не было и следа от пуль. Страшнее всего была мысль, что они ждут, когда я вылезу из ямы — чтобы снова выстрелить, теперь уже по-настоящему. Но вокруг было тихо. Я осторожно выбрался на поверхность. На поляне никого не было. В сугробе в паре шагов от меня одиноко торчала лопата, на снегу виднелись следы моих сапог. Метрах в десяти дымил выхлопной трубой красный пикап с заведенным мотором. Мне пришла в голову мысль, что это может быть еще одной забавой местных копов — спрятаться и подстрелить меня на полпути к машине. Но стоять и ждать чего-то здесь, над своей могилой, было глупо. Я сделал несколько неуверенных шагов к пикапу. Ничего. Тишина. Машина была открыта, ключи в зажигании. Мой телефон лежал на заднем сиденье, там, где сидел Левый, когда мы ехали сюда. Я взял его. И замер на месте. Восемь лет назад, испуганный и раненый, я боролся с воображаемым людоедом и победил его. Он исчез, а я остался жить. А потом и сам начал есть людей. Дарий хотел, чтобы я понял, почему испытываю голод. Он думал, что поняв причину, я перестану убивать людей. И я попытался, честно попытался — устроив себе, сам того не осознавая, маленькое ночное аутодафе. А еще я осознал, что украл чей-то пикап — скорее всего, у одного из членов общины. Надо будет извиниться перед ним завтра. Прислушался к себе. Изменилось ли во мне что-то? Смогу ли я вернуться к Дарию с хорошими новостями? Заболела голова — там, куда восемь лет назад попал осколок. Я мотнул ею, отгоняя ненужные мысли. Я был жив. И в эту секунду это было единственным, что имело значение. Я вспомнил ощущение упругого сердца у себя во рту в ту, самую страшную, ночь. Сердца, которого, как оказалось, я никогда не брал в руки. И понял, что снова голоден. Мой телефон лежит на заднем сиденьи. Пятнадцать пропущенных звонков от Анны. Голосовые сообщения. Текстовые сообщения с кучей вопросительных и восклицательных знаков. Два пропущенных от Дария.  — Дар?  — Петер — он говорит очень тихо. Ах да, два часа ночи. Все спят — Петер, ты на охоте?  — Еще нет.  — Анна ищет тебя. Позвони ей как можно скорее. А лучше возвращайся домой, ладно? Не делай… — его голос срывается.  — Откуда ты знаешь, что я позвонил тебе раньше, чем ей? — удивляюсь я.  — Ох, Каган…  — Ты мне нужен — говорю я очень честно.  — Я не буду больше помогать тебе, Петер.  — Не помогай. Просто побудь со мной после того, как я закончу… — он молчит и я тихо окликаю его — Дар? Молчание. Когда я почти сдаюсь и собираюсь вешать трубку, из нее доносится еле слышное:  — Ладно. Я приеду. Я пристегиваю ремень безопасности, налаживаю руль и зеркала под себя. Бросаю телефон на кресло. Сегодня вечером, быть может, я дал сам себе второй шанс. Шанс перестать быть монстром, которым я являлся последние восемь лет, шанс оставить свое прошлое в могиле. Но сейчас я слишком голоден, чтобы сказать смерти «нет». Сегодня будет еда. Будет охота. Будет мясо и Дарий, а об остальном я подумаю завтра. После того, как моя жена в очередной раз простит меня. И я нажимаю на газ.