Петер в снегах

Глава 12 В апреле начались дожди. По выходным мы обычно выходили погулять, но в грозу не разгуляешься, поэтому дети уткнулись в планшеты с мультиками, Анна читала книжку, сидя возле них на ковре, а я делал вид, что смотрю фильм, и глядел в окно на потоки воды по стеклу. Очередной раскат грома заставил меня вздрогнуть. Неужели я буду помнить этот звук до самой смерти — здесь, в мирной канадской глубинке? …Та летняя ночь выдалась особенно жаркой и душной. Находиться одному в четырех стенах стало невыносимо — кондиционер барахлил и я обливался потом, пытаясь заснуть под третий за ночь сигнал тревоги. В какой-то момент обнаружил, что натягиваю сандалии и ищу ключи от входной двери — мне необходимо было выйти на воздух развеяться. На улице было пустынно и тихо. Сирены наконец смолкли — как знать, может повезет, и до самого утра? Я прошел по пустынной улице совсем немного, когда вдруг небо взорвалось очередным визгом сирены, и инстинктивно пригнулся, оглядываясь вокруг в поисках убежища. Порой мне казалось, что этот мерзкий вой наносит психике местных жителей вред куда больший, чем упавшая ракета. Неподалеку от меня стоял в темноте человек средних лет. Несмотря на шум тревоги, он не бежал в бомбоубежище — вместо этого внезапно схватился за грудь и колени его подогнулись.  — Эй! Вам помочь? — окликнул я его. Он застонал и упал плашмя на землю. Я подбежал к нему, перевернул на спину.  — Что с вами?  — Сердце — он все еще держался за грудь и тяжело дышал. Я пытался вспомнить, что обычно делают с людьми при инфаркте, но, кроме как срочно звонить в скорую, мне ничего не приходило на ум. Потянулся в карман за телефоном, и вдруг умирающий приподнялся и мощным ударом выбил у меня из рук аппарат. В следующую секунду я был прижат его тяжелым телом к земле, а в темноте блеснуло что-то металлическое. Я рванулся, но он держал крепко.  — Ну же, дружок — услышал я его жаркий шепот — будь добр, не трепыхайся. Ты знал, что адреналин делает мясо жестким и невкусным? Ты же не хочешь быть невкусным, правда? А я так хочу попробовать твое сердце… молодое, мягкое и упругое… мммм… Я очень, очень хотел быть невкусным. Жажда жизни во мне кричала: дерись! Борись до последнего! Убей его! Останься в живых! В какой-то момент ему надоело бороться со мной и он шарахнул меня головой о землю. С той минуты я воспринимал происходящее обрывками. Помню, что инстинктивно кусался, пинался, бился в его захвате, но не знаю, когда именно получилось одержать над ним верх. Наверное, моя жажда жизни оказалась сильнее его голода — я подмял его под себя, схватился за руки, которыми он держал нож и резко опустил их вниз. Лезвие вошло ему в грудь и застряло, наткнувшись на что-то твердое. Пальцы его разжались, я вытащил нож и воткнул снова — теперь по самую рукоятку. В эту же секунду над моей головой снова взвыла сирена, и крупный снаряд пролетел и упал совсем близко, подняв волну пыли и разбросав осколки, пара которых, совсем крошечных, впились мне в руку и в затылок. Я опустил глаза вниз, на труп неудавшегося убийцы. Вспомнил, с каким предвкушением он смотрел на меня, представляя, как будет жрать мое мясо. Сердце мое захотел, падаль?! — подумал я мстительно. От жуткой несправедливости происходящего мне перехватило дух. Словно не хватало одних ракет, чтобы превратить нашу жизнь в ад — судьба подкинула мне вдобавок местного людоеда. А Анна и Ирис, которые сейчас спят в тихой Хайфе, никогда не узнали бы… Я взялся за рукоятку ножа, с намеренной жестокостью провернул его в ране, и из нее лениво полилась почти черная в темноте кровь. Око за око, пришло мне в голову. У меня не было ни опыта, ни знаний в том, что я делал в следующие минут пять, но вскоре в моей ладони лежало твердое сердце, которое я храбро надкусил, хоть меня и вырвало сразу после этого. Как я оказался после этого дома — не очень помню. В каком-то трансе смыл с себя море крови, в том числе с затылка, выкинул одежду в мусорный контейнер под домом, замазал порезы антисептиком. На следующее утро я позвонил на работу и взял отгул — голова немилосердно болела после удара. Мне, как и всякому преступнику, необходимо было вернуться на место своего преступления, и я ненадолго выбрался из дома. К моему облегчению и недоумению, там не было ни трупа, ни даже пятен крови — впрочем, это могло быть потому, что в пять утра здесь обычно проезжала поливочная машина. В нескольких десятков метров лежала разорванная ракета, вокруг которой хлопотали работники уборочной службы. Я еще долго нервничал, ожидая звонка из полиции, отчаянно упрекая себя в том, что ночью выкинул окровавленную одежду под домом, а не где-то на другом конце города. Но полиция никого не искала. Вечером приехала Анна, и орущая по ночам от воя сирен Ирис вытеснила все остальные мысли из моей головы. Тем более, что я хорошо понимал: чем меньше об этом думать, тем спокойнее жить. **** Летом мы отметили начало нашего третьего года в Блэк Вольф, а осенью Ириска пошла во второй класс. Том заканчивал свой последний год в садике. Даже не верилось, что два года назад мы прилетели сюда с женой и двумя испуганными малышами — ошалелые от израильской жары и собственной авантюры. Джонатан Хаим Повар после операции полностью выздоровел, и в начале сентября его отец отметил день рождения первенца очередным барбекю. Я вызвался помочь ему — слишком уж часто слышал смешки и шуточки наших общих друзей по поводу этих шашлыков, и каждый раз мне было неприятно за друга. В этот раз качество мяса нареканий не вызвало, гости смели все подчистую. Дарий смог спасти свой брак, при этом, в отличие от меня, так и не превратившись в подкаблучника, и его жена снова ходила с растущим животом. Муж окружил ее такой нежностью и опекой, что придраться к нему было просто невозможно, а она за это одарила его полным и безоговорочным доверием, которым тот, впрочем, не злоупотреблял — как и я в отношении Анны. Мы никогда не опаздывали, если жены ждали нас дома к десяти после пятничных посиделок, разве что однажды в июле ненароком задержались до трех часов ночи. Раз в месяц я забирал из его офиса очередной пакет и дома неторопливо ужинал под покровом ночи. Жена вновь доверяла мне, дети спали всю ночь напролет, да и вытяжка на кухне работала превосходно. На работе мне нравилось, хоть и было немного скучно. Я научился не надрываться, подобно многим другим сотрудникам в компании, которые работали для жизни, а не жили ради работы. Может, индустрию мы таким образом не поднимали, зато у меня освободилась куча времени и сил на семью. Анна в своей библиотеке тоже не жаловалась. Окончательно свыкнувшись и обустроившись в местной жизни, она начала потихоньку намекать, что хорошо бы и нам завести еще одного ребенка. Я совсем не был уверен, что это будет так уж хорошо, и надеялся, что со временем она откажется от этой идеи. Я слишком хорошо помнил, как трудно совмещать неспящих по ночам младенцев с охотой. В октябре все пошло наперекосяк. Хотя нет. Все пошло наперекосяк еще в июле. Остановив машину в ночном лесу, я показал Дарию, как надевать самодельные бахилы: под ногами у нас была сырая после дождей июльская почва, на которой прекрасно отпечатываются следы ботинок. Потом грязь высыхает, и след остается — как памятник небрежности и безалаберности. Мы вытащили из багажника и скинули на влажную почву тело. Дарий засунул руки в карманы и наблюдал за моей подготовкой к импровизированному пикнику. Я надел пластиковый фартук с рукавами, чтобы не измазаться, вытащил из пакета на свет божий нож, бутылку с водой, клетчатую клеенку. Закончив с приготовлениями, поднял голову.  — Чего ждешь, Дар? Иди в машину.  — После всего, что я натворил сегодня, вряд ли что-то еще сможет меня смутить — проговорил он глухо.  — Во всяком случае так будет лучше — сказал я так мягко, как мог.  — Думаешь, если я ничего не увижу, мне станет легче?  — Я не знаю. Дай поесть, прошу — мне хотелось, чтобы Дарий перестал пререкаться и отошел, и вообще было непонятно, зачем он завел этот разговор именно сейчас.  — Пойду копать ему могилу — ответил он наконец. Взял мою лопату и огляделся по сторонам. В свете тусклого фонарика мало что было видно.  — Копай там — я махнул в сторону еловой чащи — чем дальше от дороги, тем лучше. Закончив с едой, я подошел проверить его успехи. Оказалось, что Дарий успел выкопать довольно-таки глубокую яму.  — У меня все готово — сказал я ему. Он молча кивнул. Мы избавились от останков, очистили поляну и тщательно замаскировали могилу незадачливого путешественника, ловившего ночью попутку возле города, где иногда пропадают люди.  — Тебе не жаль его? — спросил Дарий, когда мы, закончив, стояли над могилой.  — Нет — ответил я коротко.  — У него ведь была семья…  — У коровы, которой ты угощал месяц назад своих гостей, тоже была семья.  — То есть разницы между человеком и коровой ты не видишь? — ядовито сказал он.  — Не передергивай, ладно? Вижу я разницу. Ты уж точно не корова.  — А остальные? Жена, дети?  — Тоже нет, и на этом мы прекращаем разговор — ответил я резко. Я старался никогда не повышать на него голос, но мне начал надоедать его тон. Кроме того, мы ступали на очень зыбкую почву. Я, разумеется, никогда не убил и не съел бы Анну и детей. Но других людей из нашего окружения? Где кончалась граница «свой» и начиналась территория «еда»? Я не был уверен в правильном ответе, и обсуждать это с Поваром посреди темного леса не хотелось.  — Ладно, поехали — сказал наконец Дарий. Возле машины я снял с ботинок бахилы, сел на корточки, чтобы помочь Повару.  — Что делаешь? — спросил он резко.  — Надо снять этот пластик и тряпки. Выбросим подальше отсюда.  — Ты думаешь, я не могу сам это сделать? Разумеется, он мог.  — Извини — ответил я. Мне просто хотелось как-то загладить свою вину. Анна любила, когда я ухаживал за ней после наших ссор. Устроив в багажнике мешок с очередной партией «консерв», я вернулся в машину. Дарий сидел в кресле пассажира, прикрыв глаза. Он устал после копания, устал от очередного убийства, подумал я, чувствуя угрызения совести. Зачем взял его с собой? Зачем мне напарник? Я прекрасно справлялся и сам — до сих пор.  — Можно тебя поцеловать? — спросил его тихо. Коснулся его губ, но он мотнул головой.  — У тебя вкус крови на губах, Каган — но не стал мешать мне целовать теплую кожу между шеей и плечом. Я слышал его участившееся дыхание, когда запустил руку ему под трусы, обхватывая затвердевающий член.  — Хочешь задобрить меня сексом? — вздохнул, устраиваясь так, чтобы мне было удобнее.  — Хочу, чтобы ты почувствовал себя лучше — пробормотал я, склоняясь над ним. Он задержал дыхание, когда мой язык прошелся по чувствительной головке, и резко выдохнул. Положил свою руку мне на голову, но не пытался остановить. Наверное потому, что так не чувствовалось вкуса крови, подумал я с легкой иронией. Я не большой сторонник минета, но сегодня мне нравилось. Нравилось слушать его прерывистое дыхание в тишине машины, то, так он подавлял в себе стоны, лишь изредка едва слышно ахая, когда я менял тактику. Рука на моем затылке стала еле заметно диктовать мне свой ритм, и я охотно подстроился к нему — так, чтобы Дарию было приятнее. Ритм становился все быстрее, пальцы сжались на моем затылке, и чувствовалось, что он едва сдерживается, чтобы не схватить меня за голову и начать трахать самому. Все же под конец он не смог вытерпеть — вжал меня в себя до отказа, не давая двигаться, и резко толкался, пока я не ощутил теплые выстрелы в глотке. Сразу после этого он отстранился.  — Поехали домой, Петер. Уже поздно — сказал он, хотя его дыхание еще даже не восстановилось после оргазма. Всю дорогу назад мы не сказали друг другу и слова. **** Несмотря на неловкий момент после охоты, какое-то время мы с Дарием продолжали общаться, словно ничего не случилось. В октябре меня опять начало выворачивать от замороженного мяса. Дарию я ничего не говорил — после июльской охоты он ненавидел, когда я упоминал хоть что-то, связанное с нашей деятельностью. Кажется, именно тогда, а не раньше, он начал действительно понимать, во что ввязался ради меня: наверное, все-таки смог подглядеть что-то в темноте, хотя я и просил его этого не делать. Не желая расстраивать друга, я молчал и терпел. Еще год назад я бы просто добыл себе еду сам, но теперь никак не мог решиться на вылазку один. Помощь Дария, какой бы незаменимой она ни была, ослабила меня именно своей незаменимостью, лишила уверенности в собственных силах. После очередного приступа рвоты я не поехал на работу и остался дома, изнеможденный и опустевший. Анна с детьми помахали мне и уехали по своим делам, а я собрал все, что оставалось в камере и повез на дальнюю свалку, хоть и знал, что сильно рискую водить в таком состоянии, утешая себя тем, что совсем скоро возьму свое. Надо было только дождаться ночи. Той ночью, охотясь без Дария, я совершил самую чудовищную ошибку своей жизни, нарушив Главную Заповедь: свои — не добыча. Моей трапезой стал Майк. Майк, который всегда знал, в каком месте в саду лучше всего будет расти клубника, когда подавать документы на налоговую декларацию, и как добиться скидки на штраф за парковку в неположенном месте. Майк, дочка которого несколько раз сидела с нашими детьми, когда нам с Анной надо было срочно ехать в министерство транспорта или на встречу с адвокатом. Так получилось, что в три часа ночи я встретил именно его — возвращающегося с ночного дежурства на заводе. Заманить Майка в машину было легко. Убить — труднее, но я справился. Точнее, с этим справился мой голод. Наверное, в ту минуту, когда я впервые допустил мысль, что заместитель Повара может стать моим следующим ужином, Главная Заповедь утратила свою нерушимость. Майка искал весь город. Безуспешно  — я слишком хорошо избавился от него, зная, что именно его разыскивать будут на совесть. В субботу мы с Анной ходили к его жене — вдовой ее никто не называл еще очень долгое время — чтобы поддержать и поучаствовать в поисках. Их дочка не вышла из комнаты, но я слышал всхлипывания, доносившиеся оттуда, и мне хотелось уйти как можно скорее. Я смотрел в потухшие глаза его жены и клялся себе, что больше никогда, никогда не притронусь к своим. Но было слишком поздно. Майка было не вернуть, и весь город искал убийцу. Меня. А еще — Дарий все понял. Он не звонил мне на этот раз — подстерег на стоянке возле работы, чего никогда прежде не делал. Когда я подошел к своему форду, он ждал меня, видимо, довольно давно. Стоял, сгорбившись, засунув руки глубоко в карманы своего вечного пальто.  — Дар?  — Давай поговорим, Петер. Губы у него были синеватыми, и я поспешно отпер дверцу, чтобы включить печку на полную мощность. Повар колебался — видимо, решал, стоит ли садиться со мной в одну машину.  — Если хочешь поговорить, лучше залезай внутрь — подал я голос — ты же не просто так тут ждал на морозе? Он молча полез на переднее сиденье. Я выключил радио и смотрел, как в вечерней тишине на лобовое стекло опускаются снежинки. Как мушки на кусок лежалого мяса.  — Почему ты выбрал жить именно в Блэк Вольф, Петер? — внезапно спросил Дарий.  — Здесь сильная общи… Он мотнул головой, словно отгоняя надоедливое насекомое.  — Мне нужна правда. Зачем?  — Я не знаю — ответил я — сюда было легче всего приехать. Здесь много лесов, длинная зима… и красивое название.  — Название? Черный волк?  — Да. Почти как у Прокофьева: я и волк — я хмыкнул. Повар даже не улыбнулся.  — Ты убил Майка?  — Дар…  — Ты. Убил. Майка?  — Я. Он застонал, словно мое признание причинило ему физическую боль.  — Дарий…  — Почему, Каган?! Ты же клялся, что не тронешь никого в этом городе! Божился, что своих не ешь! Наш договор, в конце концов! Он ничего для тебя не значит? МАЙК ничего для тебя не значит?! Мне нечего было ему ответить. Я знал, что мой поступок был чудовищным. Любые оправдания звучали бы глупо и беспомощно. Все же я попытался:  — Я не мог есть мороженое мясо. Меня от него выворачивает наизнанку.  — Почему он?!  — Я не знаю. Он был легкой добычей, вот и все — с отчаянием сказал я.  — Легкой добычей?! Он был одним из твоих лучших друзей!  — Без тебя мне стало трудно охотиться, как раньше — тихо сказал я — ты слишком приучил меня к своей помощи.  — Я видел, как ты ел того парня в июле — бесстрастно ответил он — до того дня я думал, что видел все. Что смогу… — он облизал пересохшие губы — я не снабженец, не повар для людоедов. Я риэлтор, Каган.  — Почему же ты помогал мне до сих пор? — спросил я. Он криво усмехнулся и слегка развел руками.  — Ты прекрасно знаешь ответ. Потому что любил тебя, Петер. Я думал о тебе столь часто, что вскоре не мог думать ни о чем другом. Порывался звонить в полицию, но отчего-то так и не позвонил. Жаль было твоих детей, наверное.  — Зачем же сделал меня коэном общины?  — Хотел держать тебя поближе к себе. Мне казалось, что это пойдет тебе на пользу, удержит от новых убийств.  — Решил меня починить — уточнил я.  —…а вместо этого — сломался сам. Как идиот, влюбился в тебя. Помогал, блядь, делать припасы… — он спрятал лицо в ладони и снова застонал. Снег облепил окна плотным белым слоем. Нас, наверное, уже совсем не было видно снаружи. — Дарий — сказал я — скажи честно, почему ты в меня влюбился? Почему вообще думаешь, что любишь меня? Он помолчал. Улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное из далекого прошлого. — Ты помнишь, как вы приехали сюда? Майк привел тебя в общину через три дня после приезда, познакомить с местной администрацией. — Помню — воспоминание о Майке отдалось в сердце болью, и, наверное, у Дария тоже. Он облизал губы, прежде чем продолжить. — Вы с Анной и детьми шли по холлу общины к кабинету координатора по делам новоприбывших. Я тогда сидел за одним из столиков в нашей кафешке, ждал, когда Лиза закончит свое занятие в бассейне. Она ходит туда раза три в неделю уже пять лет, и я видел за это время достаточно новоприбывших. Они все на одно лицо, Петер. Все ведут себя абсолютно одинаково. — Да? — Представь себе. Все они немного похожи на овец, которых ведут на заклание: что-то подозревают, но надеются на лучшее. Я невольно усмехнулся удачной метафоре. — Впереди идет баран-отец — с точно такой же усмешкой продолжил Дарий — растерянный, но пыжащийся. Дальше — овца-мать. Уставшая и готовая наподдать всем, в ком видит угрозу, но от этого не менее вегетарианская. И следом — блеющие и бодающиеся ягнята-дети. — Понятно — сказал я, не вполне понимая, куда он ведет. — Ты был волком в овечьей шкуре, Петер — серьезно сказал он, улыбка сошла с его лица. — даже нет. Ты был волком в волчьей шкуре, и никто кроме меня этого не видел. Ты шел впереди Майка… помнишь это? Я помнил. И кивнул. — И ты уже тогда высматривал свою следующую жертву — голос Повара сорвался, он на секунду замолк, потом сказал: — Я прав? Ты ведь это делал в тот момент? — Не знаю — сказал я неохотно. Я честно не помнил, что именно думал тогда. Возможно, и правда был голоден, почему бы и нет? Факт, что Дарий почувствовал мой голод с первой же секунды — более того, что он нашел его притягательным — вот что было невероятно. Невозможно. Неправдоподобно. — В тот день я увидел хищника — сказал Повар — и захотел, чтобы он — чтобы ты — принадлежал мне. Теперь я вижу, какую ошибку тогда совершил, поддавшись этому безумию. В машине повисло молчание. Я подумал, что совсем недавно мог бы утешить Дария, просто поцеловав. Вряд ли сейчас, после смерти Майка, мой поцелуй подбодрит его.  — Наш договор отныне недействителен — сказал наконец Дарий  — Петер, катись на все четыре стороны. Если честно, я бы с удовольствием упек тебя за решетку, но ты слишком связан с нашей общиной, чтобы я мог так рисковать. Единственное, что я могу предложить тебе, это помочь тебе продать дом, не взяв за это ни луни за услуги. Чтобы ты свалил отсюда, и никогда не возвращался.  — Я никуда не уеду — ответил я коротко.  — Это неважно — дружбе конец, как и всему остальному между нами. Я был давно готов к этим словам, но менее болезненно от этого не стало. Молча кивнул, соглашаясь.  — Я освобождаю тебя также от обязанностей коэна, так что в синагогу можешь не приходить. И постарайся не есть моих друзей. Иначе я тебя убью — тихо закончил Дарий. Не дожидаясь моего ответа, вышел из машины и со всей силы хлопнул дверью. Так я остался один. …В Израиле голод пришел ко мне не сразу. После той страшной ночи я растил дочку, закончил степень, нашел работу по специальности. Меня не тянуло убивать, я не мечтал о человечине. Когда через год зачастили ракеты и вновь взвыли сирены, заныло место на затылке, которым людоед вбил меня в асфальт. Ночью на моем языке царил привкус крови, а душу снедала глухая тоска. Я шел к холодильнику, пил молоко и пытался заснуть, но не мог. Всю ночь я вспоминал сладостную упругость на зубах. Грыз лед, жевал жвачку, ел аннины отбивные — не помогало ничего. Утром я специально забежал в супермаркет и купил свежих куриных сердец. Меня вывернуло на первом же куске. Сирены выли, Ирис по ночам орала не переставая, а к утру засыпала в изнеможении в обнимку с не менее вымотанной Анной, которая снова была беременна. Я завел привычку уходить из дома в предутренние часы — боялся, что иначе приду в себя, держа во рту сердце собственной дочери. Сирены все продолжали визжать, и голод становился невыносим. На работе мне намекнули, что с таким характером я долго них не продержусь — никого не волновало, что я в эту секунду мечтал вырвать глотку у собственного начальника. Однажды в предрассветный час судьба свела меня с моей второй жертвой. Я не помнил его лица, не помнил, как смог заманить его к себе в машину. Я помнил только вкус. Сердце моей добычи было как раз таким, как я его представлял. Упругим, мягким, молодым. Утром сирены замолкли, и смолк мой голод. Утром я нянчил дочку, пока измученная жена отсыпалась, готовил вкусный завтрак, работал за двоих и улыбался — впервые за долгие дни. Я нашел секрет своего счастья.