Дети Урана. Акт 2. Твиксы

«Чёрт, чёрт! Как я умудрился опоздать на первую пару в своей жизни? Долбаные пробки. Знал же, что на метро быстрее. Так нет же, лень было пройти лишних пятьсот метров», — корил я себя, буквально влетая в нужную аудиторию спустя пятнадцать минут после начала аналитической геометрии. Я всей душой ненавидел опоздания, поэтому абсолютно был согласен с осуждающим взглядом преподавателя — низенького сухонького старичка. Он уже что-то начертил на доске и объяснял своим скрипучим голосом разницу между алгебраическим и геометрическим подходом в описании точек, прямых, плоскостей и векторов. Кабинет оказался небольшим, а занятие было совмещённым у двух групп, поэтому единственным свободным местом осталась парта у самой стены, где сидел широкоплечий парень с практически белыми кучеряшками на голове. На доску он не смотрел, а в прямом смысле считал ворон, сидящих на дереве возле окна. По ходу, меня он заметил своими небесно-голубыми глазами только тогда, когда я уже потихонечку доставал тетрадь и письменные принадлежности. Краем глаза я увидел, что он очень странно посмотрел на меня. — Семёнов Слава, — наконец прошептал он мне и протянул руку. — Андрей Багрянец, — представился я, быстро пожав ему руку в ответ, и тут же продолжил срисовывать картинку с доски. — Я тоже сегодня опоздал, — непонятно с какой стати решил сообщить мне мой сосед по парте. «И чего он ко мне пристал? Лекция же идёт», — немного раздражённо подумал я, но из чувства вежливости всё-таки осведомился: — Пробки? Слава помотал головой: — Проспал, — он по-детски виновато улыбнулся. «Красивая улыбка. Да и сам он — ничего такой. Но Коля — лучше!» — и чем только моя башка забита, спрашивается? Коля Фёдоров — моя давняя школьная любовь. Я это понял в пятнадцать. Он был моим соседом — жил надо мной, правда, учился в параллельном классе. Мы с ним дружили ещё с первого класса, когда его семья переехала в наш дом. У него были красивые зеленовато-серые глаза, миловидное лицо с пухленькими губками и утончённый нос, ростом он был всего на пару сантиметров выше меня. Он был весёлым, но не таким оторвой, как например, Стёпка Вавилов — ещё один наш друг. На мой взгляд мы с Николаем подходили друг другу идеально. Разумеется, в моих грёзах и голубых фантазиях — я бы даже под дулом пистолета не открылся ему. Да не только ему — вообще никому и никогда! Жаль только, Коля вынужден был перебраться в Питер и поступать там. В Санкт-Петербурге у него жила престарелая дальняя родственница, поэтому родители надеялись, что она оставит ему свою квартиру в наследство, если Коля будет за ней ухаживать. Колин переезд так сильно меня расстроил, что после его отъезда я несколько дней тихо плакал по ночам… — Классный у тебя почерк, — неожиданно прервал ход моих мыслей Слава. Я от неожиданности даже вздрогнул и уставился на него так, как будто он тут не сидел уже полчаса, а материализовался из воздуха только что. — Э… Спасибо, — я бросил взгляд в его тетрадку, готовясь сказать комплимент по поводу его писанины, но вот размашистые, нестройные и корявые иероглифы трудно было назвать буквами русского алфавита. Разобрать что-либо было невозможно. Не найдясь, что сказать, я просто улыбнулся. Слава тоже. — А у меня, как видишь сам… — произнёс он без тени смущения. Мне на ум пришло лишь: — Зато тебе можно в шпионы — твои сообщения даже шифровать не придётся. Кажется, моему визави это понравилось, и его лицо вновь расплылось в дурашливой улыбке. «Какой улыбчивый парень. Только вот он отвлекает меня постоянно», — подумал я и вновь погрузился в запись аксиоматических основ аналитической геометрии, о которых вещал Аркадий Дмитриевич — наш препод. Слава всю пару с периодичностью раз в пять-десять минут задавал какой-нибудь дурацкий вопрос или же по-глупому шутил над старомодными словечками и выговором Аркадия Дмитриевича. Особенно он угорал над произносимыми им названиями букв: «Ыкс», «ЫгрЕк» и «зЕт». При этом Семёнов постоянно улыбался, выставляя на показ все свои ровные и белые тридцать два зуба. «Интересно, они у него от природы такие ровные?» — про себя интересовался я как человек, долгое время носивший брекеты. Следующей парой была физика. Я сел поближе к доске, приставучий Слава же выбрал себе местечко повыше. Я вздохнул с облегчением… Хотя нет… По правде говоря, мне почему-то захотелось, чтобы Слава и дальше продолжал рядом спонтанно произносить забавные глупости и мило улыбаться. Кстати, рост у него оказался ого-го: я мог бы спокойно пройти под его выставленной вперёд рукой, ну может быть, слегка наклонив голову. При этом он выглядел абсолютно гармонично, видимо из-за широкой груди и умеренно длинных ног. «Бывают же такие совершенные люди», — с тоской подумал я, когда Слава встал, чтобы пройтись на перемене посередине пары. Он тогда собрал на себе взгляды всех девчонок в кабинете. Как говорится, в скором времени потоп был неминуем… На большой перемене я пошёл в столовую, чтобы впервые в жизни приобщиться к студенческой пище — нужно сравнить её со школьной. Сел в углу и начал дегустацию. Я любил поесть много и вкусно, только на мне это совершенно никак не отражалось. «Не в коня корм», — говорила по этому поводу моя мама. Можно подумать, у нас в семье мне было в кого расти или толстеть: что мать, что отец, насколько я его помню (родители развелись, когда мне было пять, потому что он хотел репатриироваться на историческую родину, а мама — нет, боясь нового уклада жизни в Израиле и арабо-израильского конфликта), не отличались высоким ростом и атлетическим телосложением. Напротив меня в окружении девушек сидел мой знакомец Слава. Он по-прежнему улыбался, шутил и смеялся, не обделяя вниманием ни одну из них. «Понятно, женским вниманием этот секс-символ обделён никогда не будет», — подумал я, отчего-то раздражаясь. Оказалось, что студенческая еда была гораздо вкуснее, чем в школьной столовой, да и выбор блюд был в разы больше. Так что заедать невесть откуда взявшуюся «грусть-тоску» было очень даже приятно. Выяснилось, что третьей пары — семинара по философии — не будет, так как лекций ещё не было. Мы со спокойной душой могли идти домой. Я так и хотел сделать, однако староста группы — миловидная девушка в очках, с длинной каштанового цвета косой и красивым именем Виолетта — предложила отпраздновать наш первый день и заодно познакомиться. Надо отметить, что я никогда не любил подобных посиделок, поэтому решил быстренько свинтить домой. Но практически в дверях меня остановил окрик общительного Славы: — Андрей, а ты разве не пойдёшь с нами? — Я как-то не очень горю желанием… — начал было я. — Да ладно тебе, пошли. Мы же теперь вместе будем учиться пять лет, — сказал он, лучезарно улыбаясь. «У него, наверное, под вечер лицо болит от постоянной улыбки», — промелькнуло у меня в голове. Я медлил с ответом ему: с одной стороны, моя мама постоянно говорила мне, чтобы я заводил новых друзей и нужные связи, а, с другой — она же сама вырастила меня «умненьким еврейским мальчиком», очень домашним и нелюбящим шумных мероприятий. Заметив мою неуверенность, Семёнов схватил меня за руку и, как маленького ребёнка, поволок к нашим одногруппникам. Я был в таком сильном замешательстве, что даже и не знал, что предпринять. Но хуже всего было то, что стоящие кучкой парни и девушки засмеялись. Когда Слава подвёл меня, я покраснел и хотел от стыда провалиться сквозь землю. — Так, кажется все в сборе, — заключила Виолетта с видом воспитательницы ясельной группы. — Предлагаю пойти в кафе «Есения», оно тут в десяти минутах ходьбы. Я там была и мне понравилось. Мне по-прежнему хотелось улизнуть, тихонечко растворившись в толпе, однако вырвавшийся из окружения облепивших его девушек Слава шёл рядом со мной, пытаясь узнать, почему я не хочу идти. — Это же так здорово — познакомиться с новыми людьми, — его буквально трясло от радости. Только вот я нисколько не разделял этого ажиотажа. — Ты видел, какие у нас в группе красивые девчонки? — заговорчески спросил он меня. — Я думал, на мехмате одни парни. — Ну да… Есть… — я не успел закончить фразу, как Слава уже живописал прелести Юлии Фроловой — пышногрудой шатенки с янтарного цвета глазами. Разумеется, мне было абсолютно начхать, и казалось, что и Славе было абсолютно начхать на моё мнение, ибо он, как тетерев на токовище, самозабвенно вещал о формах и глазах всех семи девушек, что учились с нами. Благо моя пытка продолжалась недолго, и наша толпа из восемнадцати человек добралась до места назначения. Кафе «Есения» действительно было уютным. Виолетта тут же договорилась, и нам разрешили сдвинуть несколько столов, расположив их буквой «П». Я сел у края, чтобы быть подальше ото всех. Рядом со мной сел Слава. «Да что ж на мне свет клином сошёлся, что ли?! — подумал я. — До чего навязчивый тип этот Семёнов! Банный лист, право слово.» — Мы прям как на свадьбе, — сказал он, указывая на сидящих посередине парня в пиджаке и девушку в вязаной жёлто-зелёной кофточке. Их имена я пока не знал. — Угу. Хорошо хоть не на поминках, — буркнул я в ответ. Кажется, Семёнов подумал, что это шутка и засмеялся. «Да вообще, есть ли вещь на свете, которая сможет заставить его грустить, ну или хотя бы не лыбиться?!» Когда все заказы были сделаны (пиво, соки, чай, лимонады, разные кондитерские изыски), Виолетта, которая окончательно вжилась в роль главной, предложила каждому представиться и немного рассказать о себе. — Как в обществе анонимных алкоголиков, — снова сострил Слава. Виолетта начала первой. Её рассказ продолжался, пока не принесли заказ. Все сидели и уже не знали куда деться от её рассказа о бесчисленных кружках, социальных проектах и волонтёрской деятельности. «Видимо, дома она вообще никогда не бывала, если только поспать приходила», — подумал я. Затем пошли против часовой стрелки. Хорошо хоть, остальные были краткими: называли имя, фамилию и пару слов о том, откуда они. Так выяснилось, что иногородних было больше половины. Очередь дошла до Славы. Он чинно встал, прокашлялся, а затем с видом агента 007 произнёс: — Семёнов. Вячеслав Семёнов, — он изобразил пальцами поднятый вверх пистолет и засмеялся. Девчонки заулыбались. Даже Виолетта, которая до этого сидела с серьёзным видом, что-то записывая в свой блокнот. «Любит же он покрасоваться перед девчонками», — подумал я. Слава сел и продолжил одаривать девчонок своей обворожительной улыбкой. Дальше была моя очередь. Я представился и зачем-то ляпнул о том, что являюсь призёром областной олимпиады по физике. Похоже, что это заинтересовало только Виолетту — только она посмотрела на меня с довольной улыбкой. — Офигеть, — восхитился Семёнов, — ты прям вундеркинд. — Что есть, то есть, — произнёс я как можно вальяжнее. «Ну хоть кого-то это впечатлило. Хотя, чему я радуюсь? Семёнова, наверное, и вставшее с утра солнце может впечатлить.» Наконец знакомство закончилось. Я расправился с вкуснейшим чизкейком и сидел с безразличным видом. Судя по всему, другие тоже хотели бы покинуть «свадьбу». Кайфовал только Слава — он практически не сидел на месте. Одногруппник подходил к другим парням и перекидывался с ними несколькими фразами, в основном касающимися занятий спортом — выяснял, кто ходит в качалку или в какие-то спортивные секции. Народ потихонечку стал прощаться и уходить. Я последовал их примеру. На полпути к станции метро меня догнал Слава. — Ты тоже на метро? — спросил он. — Да, я живу неподалёку от станции «Марьино». — А я около Ботанического сада. «Радость какая! Чуть ли не разные концы Москвы», — с облегчением подумал я, а вслух же произнёс ничего незначащим тоном: — Да далековато… — А ты в качалку ходишь или каким-то другим спортом занимаешься? — задал Слава очередной вопрос. — Не-а, — почему-то этот вопрос смутил меня. Наверное, потому что я видел выпирающие сквозь облегающую футболку мускулы Семёнова. — А хочешь пойти со мной и остальными парнями из группы. Уже пятеро согласились, — не унимался Слава. — По мне разве не видно, что меня это совсем не интересует? — спросил я, пытаясь съязвить. — Может, тебе раньше было просто не с кем, а теперь — целая компания набирается. Вместе — веселее, — произнёс одногруппник с таким видом, словно озвучил основы мироздания. Чтобы отвязаться от него, я пообещал подумать. Это его обнадёжило. Дальше Слава на кой-то стал рассказывать о своих достижениях на спортивном поприще. Мне пришлось рассказывать о своих — на интеллектуальном. Не знаю почему, но наличие у меня золотой медали привело его в неописуемый восторг. Наконец-то Слава Семёнов остался позади, и я спокойно поехал домой — переваривать первый день в универе.

***

Попрощавшись с Андреем Слава Семёнов воткнул в уши наушники и врубил музыку. Он был в этом вопросе всеядным: в его плейлисте спокойно уживались и АК-47, и Филипп Киркоров, и Майкл Джексон, и много кто ещё. Но сейчас Слава не обращал внимание на музыку, он погрузился в раздумья. «Багрянец… Смешная фамилия… До чего же он похож на Соловья. Андрей легко бы сошёл за его брата… У меня, когда я увидел его сидящего рядом, даже в голове помутнело…» При воспоминаниях о Соловье, в миру более известном как Евгений Соловьёв, у Славы всегда подступал ком к горлу и предательски влажнели глаза. Он всеми силами боролся с чувством скорби и утраты, но иногда всё-таки оно брало над ним верх. Вот и сегодня, чтобы окончательно не раскиснуть, Славе пришлось врубить самые весёлый Eurodance и начать улыбаться самому себе. Причиной тому была трагическая гибель его друга детства. С Соловьём он подружился в первом классе и с тех пор не разлучался с ним даже на летних каникулах, потому что оказалось, что у них даже бабушки жили в соседних деревнях, между которыми было около десяти километров по просёлочной дороге, ведущей через поля. А что такое десять километров для пацанят? Одна нога — тут, другая — там. Женька был весёлым и безрассудным сорванцом. Конечно и Слава был далеко не угрюмым интровертом, но вот Соловей представлял собой вечный двигатель, постоянно генерирующий шалости и постоянно смеющийся. Он даже во сне улыбался. Что такое грусть, Соловей вообще не представлял. Только позитив, только хардкор — было его кредо. Его сбил пьяный водитель более года назад, во второй половине декабря. Слава в это время был на юношеском первенстве по плаванию, где завоевал золотую медаль. Но радость от победы была полностью убита известием о трагедии. Когда Слава вернулся из Сибири, Соловей уже несколько дней лежал в коме. Слава еле уговорил родителей Жени, чтобы они взяли его с собой. Они согласились и даже дали взятку медсестре, чтобы она разрешила пройти в реанимационную палату другу. Увидев закадычного друга, такого хрупкого, такого беспомощного, закованного в гипсовый панцирь, с ампутированной по колено правой ногой (колесо внедорожника так раздробило кость, что врачи не смогли её собрать), с явно выделяющимся постоперационным рубцом на голом черепе и подключённого к аппарату искусственной вентиляции лёгких, Слава упал в обморок. Эта картина так подействовала на него, что он закрылся у себя в комнате и несколько дней вообще не вставал со своей кровати. Он был в депрессии. Забросил спорт и учёбу в школе — он корил себя, что его не было рядом, что он не защитил друга. Друга… Больше, чем друга… Но насколько больше, простой уличный пацан Слава Семёнов — Сёма — не мог облечь в конкретную форму или слова. Он лишь знал, что между Сёмой и Соловьём было что-то большее, чем дружба… Под Новый год Женя пришёл в себя. Эта новость вдохнула немного жизни в Славу. За эти две недели он превратился в зомби — без чувств и желаний: ел без аппетита, спал без снов, передвигался по принуждению. Родители как могли подбадривали его, но безрезультатно. В конце января состояние Соловья стабилизировалось и его даже перевели в палату интенсивной терапии. Слава вновь стал умолять родителей Жени провести его к нему. Он обещал, что будет держать себя в руках. Не сразу, но они согласились. Слава пришёл к Соловью, когда тот спал. Он сидел возле его кровати и смотрел на своего Соловья ничего не понимающим взглядом. По его щекам катились слёзы. Неожиданно Женька очнулся и тихо произнёс: — Сёма, ты чего плачешь, что ли? Фу, баба! Пообещай мне, что я больше никогда не увижу этого жалкого зрелища. — Он слабо улыбнулся. — Конечно, Соловей, обещаю. Для тебя всё, что угодно, только выздоравливай, — заторопился Слава, вытирая слёзы рукавом халата. — Выздоравливай. Ведь мы с тобой так и не сходили на зимнюю рыбалку, как хотели. Соловей закрыл глаза, а затем произнёс: — Ну это вряд ли. Я с бабами на рыбалку не хожу. И они оба засмеялись… …Через три дня после этого, ночью, Соловей умер, за 4 дня до своего Дня рождения. Произошло совершенно неожиданное для врачей кровоизлияние в мозг… …Слава рыдал несколько дней навзрыд, как не плакал лет с шести… Он перестал есть… Его кормили насильно, но еда не задерживалась в нём, выходя с мучительной рвотой… …На девятый день ему приснился Соловей. Он был как всегда весёлый и жизнерадостный. Он был обычный: торчащие в разные стороны волосы, на ногах — его любимые кроссы, на тщедушном теле — давно уже выцветшая футболка с Арией. Правда, в его глазах застыл какой-то укор: — Эх, Сёма, Сёма… Ты же мне обещал, что больше не будешь лить слёзы, как какая-нибудь тупая блонда над сломавшимся ногтем. Улыбнись, Сёма… — Я обещаю, правда, — сказал Слава. Из его глаз вновь полились слёзы, но он улыбался, он смеялся, он радовался. Радовался впервые за прошедшие два месяца. — Так-то лучше. Сёма тебе же так идёт улыбаться. — Женька повернулся и пошёл. — Постой, Соловей! Ты куда? — закричал Слава, пытаясь догнать друга. Женька обернулся: — Куда я? Не знай*, — он пожал плечами. — Наверное, туда. — Он махнул в сторону маячащей впереди арки входа в Диснейленд. — Я всегда хотел там побывать. — Тогда я с тобой, — решительно сказал Слава. — Нет, Сёма, — Женька помотал головой. — Тебе рано. Тебе ещё кое-кого нужно встретить… — Мне никто не нужен, кроме тебя, — протестовал Слава. — Не, Сёма, ты точно становишься бабой. Не будешь же ты мне сейчас истерики закатывать? — Женька сказал это серьёзным тоном. Это, наверное, было впервые за шестнадцать лет. Слава не знал, что ответить, а Женя вновь направился ко входу в Диснейленд. Слава наблюдал, как его любимый входит в арку и исчезает там… …Проснувшись с утра, Слава Семёнов решил, что он больше никогда не будет грустить. Он всегда будет улыбаться, как бы ему не было тяжело. Он проживёт жизнь за себя и Женьку…