Глаза-океаны

      Будь аккуратнее, Жаклин. Он всегда всё просчитывает. Отношений это тоже касается. Больно, знаешь ли.       Сколько бы Жаклин старалась не отвлекаться, но из головы упорно не шли слова Мари Доук, сказанные на том злополучном вечере. Она говорила так об Эрвине от обиды на него? Или не обижалась, но сожалела, что не осталась с ним? Жаклин была не так осведомлена в степени запутанности их отношений, но не могла отметить, что рядом с мужем Мари не выглядела удручённой. Тогда почему Эрвин Смит не даёт ей покоя? Слова не звучали как искреннее предупреждение, нет; звучало так, как будто миссис Доук хотела бы понаблюдать за драмой, что будет разворачиваться (а она почему-то в этом не сомневалась). Будто с Эрвином возможен лишь один сценарий.       Но у них же не какое-то соревнование, где Эрвин — главный приз. Жаклин вообще не любила всякие игры и мероприятия, где нужно было прыгать выше головы и выгрызать победу зубами. Если что-то её — оно с ней и останется. А из кожи вон лезть — увольте.       Уолкер подперла щеку рукой и со скучающим видом принялась копаться в рыбном супе, превращая и без того небольшие куски рыбу в кашу — сегодняшний обед, который в горло не лез, хотя не был самым противным. Опустила голову, рассматривая мутную жидкость, и почувствовала, как перестаралась, затягивая волосы в идеально гладкий пучок. В последнее время почему-то полюбилась именно эта причёска.       Что-то нужно было делать.       И это она думала не о волосах.       (Хватит прятать голову в песок, Джеки, тебе не пять лет, кто-то из вас должен вспомнить, что он взрослый и разрубить этот узел).       — Не суп, а какой-то ужас, — разомкнула губы Луиза, поднимая на ложке развалившуюся рыбу. — Надо будет попросить родню прислать нам что-нибудь вкусное. Ну или Эрика — так будет быстрее. Джеки, ты меня слышишь?       — Да, — Уолкер потянулась к стакану с яблочным соком. — Но суп неплохой. Могло быть и хуже.       — О, тебе вечно нравится какая-нибудь фигня: то яблоки зелёные, кислые-кислые, то этот шедевр, который даже супом-то язык не повернётся назвать.       — Да ты тоже предпочитаешь что-нибудь нестандартное.       — Например?       — Ты и Эрик.       Луиза при упоминании Эрика мечтательно улыбнулась и даже отправила в рот ложку супа. Затем, правда, скорчила страдальческое выражение лица, но доела блюдо — если чему Разведка и научила, так это есть и не отказываться, ведь неизвестно, когда в следующий раз удастся поесть. Джеки улыбнулась, наблюдая за подругой и прикусывая нижнюю губу — хотела бы и она так. Чтобы тоже с кем-то встречаться, чтобы тоже были руки, которые заключают в объятия в конце тяжёлого дня; чтобы были губы, которые поцелуют в висок.       — Уолкер, — к их столику в углу подошёл Майк, — как доешь, зайди в кабинет к Эрвину.       — Хорошо.       — И ещё: забери потом у Нанабы апельсиновое мыло.       — Но у нас же его нет?.. — протянула Джеки.       — Благодаря майору Смиту у тебя теперь приличный запас. Не затягивай с визитом к начальству.       — Есть, сэр.       Когда Джеки перевела взгляд на Луизу, та хитро улыбалась, прикрыв рот ладонью.       — Что?       — Как это мило — обеспечить тебя мылом. Здорово, когда мужчины совершают поступки, пусть и маленькие, а не только красиво говорят. Давай, Джеки, я в тебя верю.       — Спасибо, — выдохнула Жаклин и поднялась на ноги, отнесла посуду и покинула столовую. Путь до кабинета Эрвина показался ей вечностью. Постучалась в дверь и открыла её, чувствуя, как сердце начинает биться в предвкушении: сейчас она вновь его увидит и будет ловить взгляд, слово, жест, что угодно, только бы находиться рядом и видеть.       — Вот и она. Надеюсь, Майк дал тебе пообедать? — Эрвин улыбнулся, а после перевёл взгляд на гостя в кресле. Мужчина обернулся, и Джеки не смогла сдержать улыбки, смотря на отца.       — Папа! — воскликнула она. Натаниэль поднялся на ноги и, подойдя к дочери, заключил её в объятия. Опомнившись, Джеки ответила на вопрос Эрвина: — Да, сэр. Я как раз доедала, когда он подошёл.       — Поговорите, а потом проводи своего отца к Нанабе.       — Куда вы? — спросила Жаклин, когда Эрвин обогнул стол и направился к двери. — Это всё же ваш кабинет, — добавила она.       — Не волнуйся, я найду, чем заняться. Рад был познакомиться, господин Уолкер, вы хорошо воспитали Жаклин.       — Я тоже рад знакомству.       Едва за Эрвином закрылась дверь, как Джеки вновь обняла отца, прижимаясь к его груди и слушая, как мужчина смеётся, крепко обнимая дочь.       — Как ты вообще…       — Не рада меня видеть?       — Рада, конечно, рада. Как у тебя получилось?       — В последнее время чувствовал беспокойство за тебя, — Натаниэль смотрит на дочь, на забранные в пучок волосы, отглаженную белую рубашку, песочного цвета брюки. Совершенно взрослая. Боже, как же быстро летит время. — Не выдержал и написал Эрвину, могу ли приехать и тебя увидеть.       — Хотел убедиться, не вру ли я в письмах?       — Нет. Я знаю, что не врёшь — твоя мама была в восторге от Разведки, — Натаниэль и Жаклин сели на диван. — Прости уж своего старика — сентиментальный.       — Всё хорошо, — Джеки улыбнулась. — Как дедушка? Как Элизабет?       — Всё в порядке. Дедушка очень хочет тебя увидеть. Хотел со мной ехать, но я убедил этого не делать — дорога дальняя. Мне тяжело, а уж ему, пожилому человеку… Эрвин кратко рассказал мне о твоих успехах. Значит, тебе здесь нравится?       — Да.       — Ты как твоя мама, — Натаниэль провёл ладонью по волосам дочери. — Ты даже стала волосы забирать, как она. Видимо, правду говорят — кровь не вода.       — Ты обеспокоен?       — Я всегда буду за тебя волноваться. Ты выбрала опасную дорогу, и я не знаю, куда она тебя заведёт.       — Но рядом со мной люди, которым я доверяю. И свою жизнь в том числе. И подруга.       И Эрвин…       Несколько часов спустя, когда Натаниэль уехал, Джеки узнала, что день рождения Эрвин будет праздновать сегодня. Остаток дня она провела, размышляя, что будет вечером. И думая о том, как одеться. Она мерила комнату шагами, оставшись одна после ужина — Луиза помогала Моблиту прибираться в кабинете и до утра возвращаться не собиралась. В итоге Жаклин решила не наряжаться (пусть это делает Мари, у неё очень хорошо получается топтаться на сердце Смита в красивых нарядах) и остановила свой выбор на платье, оставшимся в шкафу ещё от Элеонор — тёмно-синим, приталенным. Застегнула пуговицы практически под горло, затем расстегнула и опять застегнула, но окончательно всё же две пуговицы не застегнула. Волосы причесала и оставила распущенными. Жаклин подушилась своими любимыми духами и направилась в кабинет к Эрвину, выпрямив спину и вскинув подбородок, будто не отмечать день рождения шла, а на битву.       Эрвин правильно выбрал время — Ханджи, Майк и Нанаба уже посидели с ним и ушли, разойдясь по своим делам: Ханджи вернулась к Моблиту и Луизе, а Майк и Нанаба направились к себе.       — Хочешь есть?       — Я не голодна, спасибо, — и это было правдой: она действительно хорошо поела за ужином. Взгляд Жаклин пробежался по кабинету и застыл на пианино. Эрвин заметил это и кивнул на инструмент, протягивая Джеки бокал вина. Она сделала глоток — красное, сухое. Что ж, от такого голова болеть на следующий день не будет.       — Играешь?       — Да, но уже очень давно это не делала.       — Сыграешь что-нибудь для меня?       — Я помню одну мелодию, но она не самая радостная для дня рождения.       — А кто сказал, что день рождения — весёлый праздник? — усмехнулся Смит. — Становишься на год старше. Стареешь.       — Верно, — Джеки отдала ему бокал и направилась к пианино. Сев, хрустнула пальцами и, откинув крышку, уставилась на клавиши, пытаясь вспомнить мелодию. Пробуя, несколько раз нажала на клавиши, с непривычки подумав, как громко они звучат. Но пальцы помнили, и она прикрыла глаза, вспоминая, как сидела вместе с дедушкой и играла.       Открыла глаза и улыбнулась, видя стоящего рядом с ней Эрвина. Он оперся о бок инструмента с правой стороны и смотрел, как она перебирала пальцами клавиши. Эти же пальцы держали клинок и резали титанов.       Мари поступила правильно, выбрав Найла.       Чтобы он ей предложил? Вылазки и постоянную смерть, следующую по пятам и подкарауливающую, чтобы нанести удар.       С ней, Эрвином Смитом, Мари делать было нечего.       А Джеки?       (Одумайся-одумайся-одумайся).         — Как-то так, — Жаклин закончила играть и мягко вернула крышку на своё место. Затем подняла голову и посмотрела на Эрвина. — Понравилось?       — Очень.       — Что ж, я…       Эрвин наклоняется, опирается рукой о крышку пианино и всматривается в лицо напротив: голубые глаза, изящные черты лица, пухлые губы и исходящий от неё запах.       — Это ведь сирень.       — Что?       — Твои духи, — повторяет Эрвин, поднимая взгляд и смотря ей в глаза. — Сирень?       — Да.       Сердце Жаклин делает кульбит, когда он поднимает руку и мягко заправляет ей за ухо прядь волос.       — Останови меня. Скажи отступить, скажи открыть дверь и велеть тебе уйти. Напомни про субординацию, про то, что я твой начальник. Сделай что-нибудь, Уолкер.        (Потому что я сам это не смогу сделать, вся надежда только на тебя).       — А если я ничего из этого не хочу? — тихо произносит Жаклин. — А хочу только тебя?       Она озвучивает то, что он ей сказать не может.       Что ж, кто-то из них двоих действительно взрослый, и это Жаклин.       — Ты не отдаёшь себе отчёт.       — Я всё осознаю — это мой выбор. Ты… Ты не хочешь меня?       Эрвин тянется ближе, и их губы разделяет ничтожное расстояние.       — Ты даже не представляешь, насколько сильно.       Насколько отчаянно.       Джеки не отступит — с такой решимостью во взгляде берут города, и Эрвин сдаётся. Накрывает её губы своими, целуя жадно и глубоко — как дорвавшийся до воды путник в пустыне. Она приоткрывает рот, позволяя углубить поцелуй, и поднимает руку, стискивая волосы на его затылке. Он тянет Уолкер, и она поднимается на ноги, делает несколько шагов назад и оказывается прижата спиной к стене. Джеки кажется, что она умрёт здесь и сейчас от переизбытка чувств и ощущений. Она не была с парнями, не знала, что будет дальше (со слов Луизы что-то слышала, которая и сама только всё узнавала), но уверена в одном — ей хочется отвечать на его поцелуи и делать всё, что Эрвин скажет.       Эрвин отстраняется от неё, тяжело дыша, и упираясь лбом о стену. Это какое-то наваждение, слов других он подобрать не может. Смит ощущает, как запах сирени его обволакивает. Эгоист ли он? Определённо. Надо было не доводить до этого, а выставить девчонку за дверь, пока всё это не зашло слишком далеко, но не смог, поддался и проиграл.       — И что мы будем делать? — его слова звучат возле уха Жаклин. Она переводит взгляд на лицо Эрвина.       — Что-нибудь придумаем, — отвечает она, всё для себя решив. — Что ещё остаётся?       Смелость города берёт.       И его тоже.