Товар

На рынке резко пахло старой рыбой, какими-то травами, мёдом и конским навозом, что валялся почти под каждой выставленной на продажу кобылой. Всюду сновали люди, покупали и продавали, кричали и бранились то на перепуганных лошадей, то на не менее напуганных рабов. Торговцы зазывали народ, перекрикивая гам базара и потряхивая товаром над головами. Крестьянские мальчишки за пару грошей таскали мешки с картофелем, зерном и другими овощами. Один проныра успел прошмыгнуть под тяжёлой рукой лавочника и стащить баранку. А после мигом скрылся в переулке, сверкая пятками и со смехом уворачиваясь от полетевшего в него сапога. Кучка богачей, зажав носы и скорчив весьма недовольные рожи, выбирали себе невольников и узнавали подробности у работорговцев, искоса и с отвращением глядя на тощих, грязных и одетых в тряпьё людей. Большинство выбирало рабов для грязной каторжной работы, но некоторые и для других целей. Про одну из таких «целей» между ещё бесхозными рабами ходили страшные слухи. По большей части это касалось молоденьких девушек. Но в последнее время по их общине разлетелся слушок о растлении юнцов… Верить в это абсолютно не хотелось.

* * *

Коля тихо сидел на земле возле прилавка с овощами и сосредоточенно рыл ямку указательным пальцем. Всё вокруг его мало интересовало, и ему очень хотелось, чтобы он тоже был как можно более малоинтересен кому-либо. Старая, оборванная рубаха с чужого плеча делала Гоголя похожим на мешок, как один из тех, что стояли позади него. И это только помогало слиться с окружающей средой. Делать было категорически нечего, поэтому мальчишка просто погрузился в свои мысли, не обращая внимания на творящееся вокруг. — Эй, малец, — над головой послышался раскатистый бас, и через мгновение на его колени прилетела свежая, ещё в капельках воды, морковка. Коля вздрогнул, возвратившись к реальности, и перевёл взгляд с яркого овоща на человека сверху. На него смотрел мужчина с добрыми глазами и улыбкой меж густых усов. Дядька у прилавка оказался разговорчивым и очень приветливым (что довольно странно — обычно к рабам относились плохо). В перерывах между покупателями он рассказывал Коленьке истории из жизни (немного приукрашивая, разумеется): о хорошем урожае, о прелестной дочери и новых сапогах. Николай увлечённо слушал, задрав голову и грызя врученную ему морковь. Шальной тёплый ветерок гулял между прилавками, раздувал тонкую рубаху и трепал тёмные отросшие патлы. От вышедшего из-за тучи солнца Коля зажмурился, подставив под лучи бледное лицо. Разговор был действительно приятным. — А как так получилось, что ты стал ра…ну, то есть, — мужик запнулся на середине слова, запоздало понимая, что это не та тема, на которую стоит говорить, и неловко отвёл глаза. — А меня батька продал, — отбросив ботву к дороге, спокойно, но с некой застенчивостью ответил Николай. Снова подняв лицо к небу, он чуть улыбнулся, наслаждаясь нежным ветерком. — Мамочка моя умерла, вот он и спился. Денег не было нисколько. А жить-то как-то надо было, отдать меня некому, ни дедов, ни бабок нет. Никого нет. Вот папенька и продал меня, сказал, что так лучше будет, — Гоголь повернул голову на продавца и улыбнулся ярко-ярко, даже без намёка на горечь. Лицо его собеседника отражало жалость и некое замешательство в сторону совсем, казалось, не огорченного мальчишки. — Не любил он меня, — тихо и ровно продолжил мальчик. — Рано или поздно это случилось бы. Всё могло быть куда хуже, я уверен. Так что я стараюсь не грустить лишний раз. Наплакался уже, — Коля опять прикрыл глаза и откинулся назад, подложив руки под голову. Мужик ещё немного поглядел на удивительного парнишку и, задумчиво хмыкнув, занялся своей работой. В действительности Николай конечно понимал что то, что с ним случилось — самый ужасный расклад событий, после, непосредственно, его смерти. Ведь быть рабом — самая страшная участь для любого человека. Уж лучше быть нищим, но свободным, чем безвольным и бесправным товаром. У тебя нет прав ни на что. Ты не можешь голосовать, подавать в суд, работать за деньги, продавать или покупать, да даже говорить без разрешения запрещено. Тебя могут использовать как дешёвую рабочую силу, впрягая в плуги вместо лошадей, не кормить неделями, а если ты умрёшь, то купить нового за гроши. Использовать как развлечение, раздевая догола, ставя на четвереньки и заставляя изображать стол или стул. Нередко на таких «играх» люди истекали кровью из-за «нечаянно» разбитого о голую спину стакана или вовсе ломали кости после приземления на них жирных задов ненавеселившихся богачей. Могут изнасиловать. В эту категорию обычно попадают молодые люди, которых часто специально отбирают и выкупают работорговцы, торгующие исключительно «такими» рабами. Что бы кто ни говорил, но достаётся им не меньше, и часто даже больше, чем остальным невольникам. Детей обычно покупают вместе с родителями, а если таковых нет, то их могут купить как и остальных рабов, по более низкой цене. Но как ни крути, хоть цена и меньше, отдельно они продаются плохо из-за маленькой рабочей силы, тем более такие худенькие и болезненные как Коленька. Это немного успокаивало мальчишку и вселяло надежду на будущее. А сейчас Гоголю просто хотелось думать о том, как он сбежит отсюда далеко-далеко и будет писать, писать и писать. Хотелось написать книгу про деревушку с бескрайними полями и чистым как стекло озером. Коля вспоминал о таких золотистых полях, о море прекрасно пахнущих полевых цветов и трав, невольно всплыло лицо мамы, и как она любила этот запах по весне. От этих приятных мыслей Колю отвлекла тень, нависшая над ним. Он открыл глаза и увидел перед собой толстого, дорого одетого мужчину лет сорока со злобными похабно смотрящими глазами. — Что ты тут прохлаждаешься?! — резкий пинок в бок до конца вернул замечтавшегося паренька на землю. Коля напрягся, не зная чего ждать и что делать, глянул на пнувшего его работорговца испуганными глазами, а потом снова развернулся на покупателя. «Господи, только не это» — испуганно-несчастно проговорил его же голос в голове, повторяя эту фразу из раза в раз и переходя в заученную молитву. — Пусть он встанет, — противный голос, обращённый к торговцу, звучал заинтересованно-сально, от этого внутри похолодело и словно сковало коркой льда. Сильная рука схватила за плечо и грубо подняла мальчика с земли. Тело всё ещё слушалось, но нарастающий писк в ушах мешал Гоголю быстро реагировать и нормально делать то, что от него хотят. — Пусть снимет эту… одежду, — тот же мерзкий голос отдал приказ. А человек рядом, видя, что мальчик находится в некой прострации, пихнул Колю локтем и, ядовито кинув: «Живее», подошёл к богачу, жадно пялясь на мешок с монетами в его жирной руке. Оставшись в одних портках, Николай получил указ повертеться, а когда вновь встал лицом к покупателю, увидел лишь довольный взгляд и гаденькую улыбку. В груди что-то бухнуло, а шум в ушах усилился. Торговец с буржуем отошли договориться о цене, сказав ему одеться и даже не сметь никуда убегать. Помимо оков на ногах Гоголю мешало сбежать знание, что бежать ему некуда и не к кому. Поэтому он послушно оделся, как ему было велено, и остался стоять возле прилавка. Сердце бешено заколотилось, а в глазах помутнело из-за выступивших слёз. В голове носились мысли о его будущей жизни, если её можно так назвать, вперемешку с молитвой и писком в ушах. Руки панически затряслись, а ноги подкосились. Николай почувствовал как падает, но все мысли вместе со способностью двигаться вмиг покинули его голову, и он забвенно свалился на землю. В глазах всё окончательно потемнело, разум погрузился во тьму.

* * *

— Да, что ты падаешь, чёрт дрянной?! — перед глазами замаячило злое лицо работорговца. Зрение вернулось в норму, головокружение понемногу отступало. — Поднимайся давай живее! — человек выпрямился и отошёл, шипя проклятья себе под нос, и снова обратился к покупателю: — Всё? С вас двадцать монет, — он откинул верх кожаной сумки и протянул руку в ожидании платы. — Я не буду его брать, — недовольно ответил господин, крепче сжимая мешок с монетами и надменным взглядом привлекая торговца убрать руку. — Он, видно, больной. Я его ни разу взять не успею, как он подохнет. Или, не дай Боже, заражусь от него ещё чем. Лечить я его не собираюсь, за это денег больше отдам, чем за десять таких же. Так что закрой свою сумку и больше не попадайся мне на глаза, пока я не заявил, что ты пытался всунуть мне больного раба, — ядовито проговорил мужчина и, развернувшись, гордо зашагал по направлению к другим палаткам. Работорговец немного постоял, пялясь на всё ещё открытую сумку, и, закрыв её, развернулся к Коле. На его лице играло много эмоций, доминирующей из которых была злость — он упустил покупателя из-за этого мелкого отребья и был сильно взвинчен. Богач весьма быстро ретировался, не оставляя и шанса на уговоры. — Деньги, которые по твоей вине сейчас не у меня, будешь в шахтах отрабатывать, — зло процедил мужчина, перенося озлобленный взгляд на Николашу. Коля же в свою очередь ошеломлённо смотрел то на работорговца, то на удалявшуюся спину его «почти что» хозяина. В голове всё ещё был кавардак, а мозг отчаянно и не очень успешно пытался выудить смысл из слов, сказанных мужчиной. Так. Деньги, шахты. Шахты — холодно. Холодно, но не так плохо, чем быть… Его мысли прервал голос работорговца: — А двадцать монет тебе и в жизнь не отработать. Будешь с киркой до смерти горбиться, дохлое ты отребье, — торговец плюнул и пошёл на поиски других покупателей, бурча что-то про проклятых шавриков*. Коля, всё ещё сидящий на земле, посмотрел на знакомого лавочника, который, не способный что-либо сделать, молча наблюдал за развернувшимся перед ним действом. Мальчик ошарашенно вглядывался в глаза напротив и пытался услышать что-то кроме шума в ушах. Торговец тоже смотрел на Колю, понимая, что сейчас он узрел невероятную картину, где юнец был в шаге от ада, но спасла его собственная же слабая психика. Мужчина усмехнулся: — Как я вижу, ты невероятно удачливый малый.

* * *

С раннего утра и до вечера Коля отправлялся в шахту и таскал там камни. Кирку ему так и не доверили, сказали, мол, уж очень он хилый. А Николаша и рад был. Да, конечно, таскать камни до ночи — довольно тяжёлая работа, но пытаться пробить дыру в горе намного тяжелее. Так Коленька и возил осточертевшие валуны, борясь с желанием сбежать, но под строгим взором надзирателя он мог лишь закусить губу и уткнуться взглядом в кучу камней. Ноги нещадно болели и мёрзли, ведь ходил мальчишка совершенно босой. И до жути боялся простыть, ведь умрёт он, умрёт если простудится. А ещё надзиратели за каждый мелкий промах то орали, то пинали, то толкали на острые камни, что калечили и без того побитое тело юнца. Так и шло время его неблагодарной работы, и с каждым днём Коленька всё больше страдал от боли во всём теле и боли от собственной жизни. Хотелось просто исчезнуть. В один из совершенно одинаковых дней Гоголь заметил на дне тележки белый, заострённый на конце камешек. В голове мелькнули воспоминания, а глаза блеснули чем-то наподобие радости. Быстро схватив камушек и зажав в тощей ладошке, мальчишка продолжил работать, скрывая кроткую улыбку. Когда рабочий день был кончен, Коля вместе с другими рабами отправился в дом, где все они «жили». Этот дом представлял собой что-то вроде большого сарая без отдельных комнат, кроватей и другой мебели. Было только сено, кучами лежащее по углам помещения и служившее для бедных людей постелями. Коля сразу пошёл в свой укромный уголок и достал заветный камешек, хорошо спрятанный в рубашке. Да, он не ошибся, это был камень по типу мела, который отлично писал. Мальчик впервые за полгода искренне улыбнулся и, отодвинув в сторону сено, начал писать… Писал Николенька стихи, но хотелось конечно прозу, ой как хотелось! Да ни места, ни камешка не хватило бы. А уж если сотрёт кто? Коля, хоть и имел великолепную память, но запомнить всё не смог бы, а стихи заучивать легче и места не так много занимают. Сначала Колька писал маленькие стихотворения, пряча их под толщей сена, а потом осмелился написать большое, но оно вышло слишком длинным и под сеном не умещалось. Мальчишка еле как незаметно натаскал сушеной травы из чужого угла. Сено — это конечно просто сено, но спать на мягком приятнее, поэтому люди не очень-то хотели расставаться со своей единственной вещью. Весь день Коля работал на шахте и вернулся только к вечеру. Зайдя в сарай, он уже направился в свой уголок, как вдруг заметил старика, стоящего над его сеном и с интересом что-то рассматривающего. У Коленьки сердце в пятки ушло, а в горле резко стало сухо. Он аккуратно подошёл к своему ложу, становясь рядом со стариком. Стих был на месте. — Ты написал? — спокойно спросил старец и посмотрел на Колю. Николай же застыл на месте, смотря в спокойные синие глаза и чувствовал, как бледнеет его лицо. — Д-да, я, — выдавил из себя Гоголь, нервно цепляясь за края рубахи. А вдруг этот человек пожалуется на него работорговцу, и тогда ему точно не видать больше ни сна, ни покоя, ни стихов. Коля замер в ожидании, смотря на свои ступни с прилипшей землёй и запёкшейся кровью, примечая в голове, когда ему можно будет помыться. — Хороший из тебя поэт, малец, — тепло сказал старик, улыбаясь потрескавшимися губами. Николаша поднял голову и с удивлением посмотрел на своего собеседника. — Правда? — Коля тихо задал вопрос, смотря в улыбающиеся глаза, в которых будто прыгали смешинки. — Правда, — ответил пожилой мужчина и потрепал тёплой жилистой рукой гоголевскую макушку. А через несколько дней он нашёл в своём сене карандаш и стопку бумаги. Сразу смекнув, кто мог подарить ему такое сокровище, Коленька побежал на поиски старика, тыльной стороной ладони вытирая выступившие от радости слёзы и прижимая подарок к груди. Искал он долго, подумал, может не вернулся ещё. Сидел, ждал. До ночи ждал. Нет старика и всё тут, где затерялся — непонятно. Николаша спрятал стопочку с карандашом за шиворот и подошёл к обсуждающей что-то группе рабов. Пытаясь сглотнуть отчего-то вставший в горле ком, он прокашлялся и спросил: — Здравствуйте, а вы не знаете, где старик, такой, с синими глазами? Люди, резко замолчав, посмотрели на подошедшего мальчишку, одни зашептались, другие грустно понурили головы. Коля немного растерялся от наступившей тишины и нервно выдохнул. — Застрелили его, — сказал мужик, сидящий у стены, грустными глазами смотря на Гоголя. — Как… Застрелили… За что? — Коля неверящим взглядом уставился на мужчину.  — А канцелярию какую-то украл и запрятал где-то. Вроде бумагу и карандаш. Вот и застрелили, — что-то внутри резко оборвалось, и Колю пробило мелкой дрожью. Переводя взгляд с мужчины на других людей, мальчик, не веря, бросался от одного взгляда к другому, видя в глазах только печаль. Его уже открыто трясло. — Господи, — одними только губами прошептал он и на ватных ногах пошёл к своей лежанке. Группка людей проводила Колю грустным взглядом. Плакал с три дня. А через неделю смог взять карандаш.

* * *

Писалось хорошо. Коленька как можно аккуратнее старался писать, делая буквы меньше, пытался не зачёркивать. Прятал тоже тщательно — в полу была отваливающаяся доска, под неё и складывал стопку плотно исписанных листов. В какой-то момент Колю снова вернули на рынок, мол, сейчас спрос лучше, может и такое отребье возьмут. Сначала страшно было до жути туда возвращаться, но через несколько дней Коля успокоился — брать его никто не собирался. Осмелев, взял Николаша на рынок недописанный стих, под рубаху спрятал да так и пошёл. На свежем воздухе пишется лучше и приятней, всё равно никто к нему даже не подходил. Вот так сидел Коля, увлечённо писал и ни на что внимания не обращал. Тут оно и случилось. — А этот за какую цену? — неожиданный вопрос заставил Колю дёрнуться и поднять голову навстречу мягкому голосу. Над Николаем стоял молодой мужчина высокого роста с несколькими перстнями на каждой руке и невероятно внимательным тяжёлым взглядом. Одет он был не просто богато, а действительно аристократично. Николаша на пару секунд застыл, смотря в глубь тёмных глаз, а после сердце начало сумасшедше биться о рёбра, отдаваясь пульсацией в висках. Что-то бухнуло, и Николаю показалось, что он пропал. Куда, где и почему — оставалось непонятным. — Двадцать, — ответил работорговец, заглядываясь на проходящих мимо девушек. Вдруг вспомнив о листке в руках, вовсю перепуганный Гоголь сжал своё творение в нервно трясущихся пальцах, прижимая его к груди. И посмотрел на уже привычного работорговца, чей взгляд дал понять, что сейчас лучше встать. На ватных ногах Николаша поднялся и встал прямо перед непонятным мужчиной, склонив голову и давая чёрным локонам упасть на лицо. Мальчик пытался как можно спокойнее дышать, чтобы хоть немножечко успокоиться. Вдруг он почувствовал едва уловимый аромат кардамона и мёда, и почему-то дышать стало легче. — Что это такое у него в руках? Я посмотрю? — снова вопрос, направленный в сторону работорговца. Коля поднял голову и посмотрел в озадаченное и не понимающее о чём речь лицо. — Я… Я не знаю, что там у него… Посмотрите конечно, да, — неловко ответил мужик и, прокашлявшись, взглянул на Гоголя. Сам же Коля странно глянул в сторону и дёргано протянул листок его господину. Мужчина быстро выдернул листочек из чужой ладони и пробежал глазами по строчкам, сначала быстро, перемахивая слова, а потом медленнее, вчитываясь в каждую строчку. С самого начала на лице мужчины была только лишь насмешливая улыбка, но с каждой строфой взгляд становился всё серьезнее, а брови то хмурились, то приподнимались в удивлении. — Где ты это взял? — вопрос, посвящённый уже Коле, звучит строго и серьёзно. Гоголь похолодел от такого жуткого тона и затрясся чуть больше. — Пожалуйста, ответь на вопрос, — мужчина произнёс это более настойчиво, но не грубо. Николаша повёл плечом и поднял голубые, почти прозрачные глаза. На него смотрели. Он смотрел в ответ. — Я это написал, — негромко, но достаточно для того, чтобы его услышали, сказал Гоголь, будучи ещё не в силах оторваться от глаз напротив. И почему-то хотелось смотреть в эти глаза вечность, так спокойно и хорошо на душе делалось. Мужчина перевёл взгляд на карандаш, зажатый в руке у этого худощавого мальчишки, и почему-то поверил. — Беру, — проговорил господин, не отрывая взгляда от Коли. Он заметил, как на мальчишеском лице то ли страх, то ли облегчение застыло на секунду и тут же разгладилось. Торговец мигом подлетел к покупателю, с жадностью смотря, как тот отсчитывает деньги. Коля и моргнуть не успел, как к нему присел мужик, освобождая мальчишку от оков. Ковыряясь ключом в замке, он шёпотом протянул: — Ну теперь тебя точно как девку отдерут. Посмотри какой мужик, наверняка будешь под ним сутками валяться. И стонать не забывай! Гоголь замер, с ужасом осознавая свою возможную участь. А ведь он и думать забыл о таком раскладе дел. Когда всё было заплачено, а оковы сняты, Коле на шею повязали верёвку, конец которой взял теперь уже его господин. Они молча шли в незнакомом Гоголю направлении. Всё произошло слишком быстро. Из глаз прыснули слёзы, из-за сильно зажимающей горло верёвки, но больше из-за стихов оставленных в укромном уголке ставшего домом сарая. Да, конечно, он помнил их все наизусть, но те листки были ему дороги как память о синеглазом старике. Мысли о, вероятно, плачевном будущем комом застряли в горле. Мальчик попытался украдкой протереть глаза, но был замечен. — На меня посмотри, — мужчина взял Колю за подбородок, заставляя взглянуть на себя, и смахнул слезу большим пальцем. А у Гоголя почему-то от такого ёкнуло сердце. Он вжал голову в плечи, ему стало страшно от этой всей неожиданной и необоснованной ласки. Рука у его господина была тёплая и большая, пропитанная чудесным запахом мёда и кардамона. — Да не бойся ты так. Как зовут тебя, юнец? — спросил мужчина и убрал ладонь от чужого лица. А Николаша рефлекторно потянулся за теплом, подаваясь вперёд, а после краской залился. — Н-николай, — ответил Коля, не переставая на собеседника смотреть. Вглядывался в эти чёрные омуты. — А по батюшке? — снова вопрос, снова этот мягкий тон. — Васильевич, — проговорил Гоголь и попытался найти во всём этом подвох. — Прекрасно, Николай Васильевич. А я Яков Петрович Гуро.