Товар

Последующие два месяца зимы выдались действительно морозными, но этого и стоило ожидать, ведь сильные заморозки начались ещё в начале осени. Гоголь стойко держался все морозы — потеплее закутывался в шинель и наматывал на голову шерстяной платок, пытаясь не думать, как нелепо он выглядит. Повышение зарплаты — как следствие неожиданно ярого служебного рвения Николая — немного улучшило жизненное положение юноши. Он наконец смог не беспокоиться о нехватке средств на еду и бытовые вещи, позволяя себе чуть больше. Неприятные воспоминания о случившемся в особняке понемногу угасали, и это не было удивительно — такая реакция была необходима, чтобы хоть как-то сохранить нервные клетки юного организма. Коля пытался не думать, насколько правильно он поступил — такие размышления вгоняли в депрессивное состояние, заставляли чувствовать себя виноватым. Под конец зимы погода смягчилась, оставляя трескающий, словно сухие ветки в костре, снег позади и уступая место весёлой капели. Дым из труб уже не поднимался тонким столбом, а валил тёплым облаком. Всё вокруг готовилось к наступлению весны, и Коля в том числе. Выросший за последние месяцы юноша всё ещё был болезненно худощавым, но больше и больше приобретал взрослые черты. Детские щёки сменились изящными скулами, делая лицо Гоголя ещё более тощим. Щетина над верхней губой жутко раздражала своего владельца, заставляя того каждое утро вертеться перед зеркалом с бритвой в руках. Плечи стали несколько шире, но всё же не спасали Николая от его извечного образа хрупкого юноши. В участке всё было в примерном порядке. Ковлейский больше не высказывал своё недовольство по поводу колиных обмороков, потому что последних стало на порядок меньше. Николай изредка ходил к доктору для профилактики (неожиданно, но у Гоголя появилась некая озабоченность собственным здоровьем). Всё шло своим чередом, не выбиваясь из шаблона, как, например, прошедшие новогодние праздники. Коля спокойно копил деньги, отчего-то чувствуя, что вот-вот нагрянут перемены.

* * *

— Николай Васильевич, по какому поводу опаздываете? — заботливо-строго спросил Ковлейский вбежавшего в отделение юношу. Запыхавшийся Коля быстро прошёл к столу, одновременно стягивая пиджак и отвечая: — Прошу прощения, Семён Алексеевич, тает снег, скользко — не побегаешь, — Николай виновато взглянул на своего начальника, легонько улыбаясь. На самом же деле юноша всю ночь не мог нормально поспать. Постоянно просыпался от какого-то странного предчувствия, как бывает в ночь Нового Года. Крепко заснуть получилось только под утро, и поэтому юный писарь опоздал. Мужчина смерил Гоголя своим невероятно уставшим взглядом и вернулся к работе. — Сегодня работаем в кабинете. Нужно переписать закрытые дела, — проговорил Ковлейский, перебирая какие-то бумаги и иногда ставя на них печать. Коля кивнул. По большей части ему было всё равно где работать, но мёрзнуть на улице сейчас не очень-то хотелось. Отчего-то зашалившее сердце не сбавляло темп, тихое беспокойство прокралось под рёбра, елозя и вызывая странное натяжение в груди. Коля нахмурился, думая над визитом к доктору, но неожиданно вошедший работник со стопкой документов заставил отложить размышления на потом. К обеду тревожное чувство не прошло, но Николай старался не обращать на него внимания, продолжая аккуратно выводить буквы на листе. Михаил Иванович Рубчиков, 46 лет, подозреваемый в деле 2568 о краже ряда вещей: … — Семён Алексеевич, там к вам пришли, просят подойти. Очень срочно… … золотая цепочка; серебряные серьги; несколько золотых колец с драгоценными камнями (яхонт и изумруд); колье из жемчуга… … Дело: Закрыто. Под твёрдой рукой буквы методично выстраивались друг за другом, создавая полноценную картинку дела. Некий транс полностью овладел юношей, казалось, что тот будто уснул. Листы за листами исписывались, превращаясь в бесконечный поток имён и закононарушений. — Большое спасибо, господин Ковлейский, что оказали мне такую услугу. Могу я попросить у вас кое-что ещё? — Да, конечно, Яков Петрович, всё, что вам угодно, — мужчина учтиво пропустил гостя в комнату, видно совсем не беспокоясь о присутствии Николая в ней, Коля же замер. Чернильная капля сорвалась с наконечника пера, оставляя смачную кляксу на белой глади. Юноша с остановившимся сердцем медленно поднял взгляд от листка, натыкаясь на лицо, что снилось ему ночами. Сердце сделало переворот и отдалось щемящей болью. Гоголь надрывисто выдохнул, глядя в невероятно испуганные глаза напротив, и почувствовал, как глаза жжёт от выступивших слёз. — О, Яков Петрович, знакомьтесь. Николай Васильевич Гоголь. Работает у меня писарем, — вдруг спохватился представить Колю Ковлейский, невинно улыбаясь мужчине. — Так что вы хотели, я вас слушаю, — начальник отделения сделал вид, что не заметил этого удушающего напряжения со стороны остальных присутствующих и решил вернуться к просьбе Гуро. — Я… кхм, всё в порядке, Семён Алексеевич. Больше ничего не нужно, благодарю, — Яков на секунду повернулся к мужчине, нервно улыбнулся и вновь посмотрел на Гоголя. — Николай Васильевич, мы можем поговорить? — голос у Гуро был спокоен, расчетлив, но глаза выдавали с потрохами. Он был на грани. Коля аккуратно отодвинул стул и поднялся, чувствуя, насколько его ноги ватные и ощущая дрожь в пальцах. Юноша быстро сложил всё по местам и вышел из-за стола, направляясь к двери. Оказавшись рядом с мужчиной, Николай буквально услышал, с каким надрывом выдохнул Гуро. Что-то в душе будто сжало тисками. — Простите, господин Ковлейский.

* * *

Дверь за ними захлопнулась, взгляды вновь пересеклись, говоря красочнее всяких слов. У Николая глаза покрасневшие и стеклянные, у Гуро тоже. Сердце, кажется, умирает на каждом вдохе, и Коля пытается сдержать слёзы. — Яков Петрович, — голос тихий и чуть хрипловатый, мужчину прошибает холодом, он отчаянно смотрит на Николая, пытаясь уловить в этом взгляде хоть что-то. — Могу я попросить вас уделить мне немного времени? Это важно, — совершенно пресно просит Гоголь, протискиваясь в рукава шинели и плотно застёгивая её на все пуговицы. Гуро нервно теребит перчатки и кивает ждущим ответа глазам. Они выходят в главный коридор, Коля то и дело перекидывается прощаниями с работниками отделения, а на выходе останавливается, чтобы передать какой-то документ подбежавшему мужчине. Гуро с удивлением наблюдает за юношей и просто не верит, что это тот самый Николай, который с ужасом в глазах и постоянной дрожью боялся чуть ли не всего. Мужчина с лёгким неверием смотрит на эти тонко выточенные скулы, на синяки под глазами и на угловатую худощавую фигуру. Юноша сильно изменился. Мужчина в оцепенении всё рассматривает Николая, не обращая внимания на косые взгляды проходящих людей. Якову делается до безумия паршиво, когда Гоголь смотрит на него в ответ. Смотрит, как на самого родного человека — с болью и неподдельной тоской, с такой явной нуждой, но лишь на мгновение, после его взгляд вновь начинает струиться холодом и сдержанностью. И Гуро слишком взрослый, чтобы не понять, что Коля сейчас чувствует. От этого становится ещё хуже. Они идут быстро, ничего не говоря. Николай смотрит под ноги, совершенно не осматриваясь, видно, знает куда идти. Яков всё порывается его остановить, но смелости совсем не остаётся после того, как Гоголь незаметно вытирает слёзы со своих глаз. Они подходят к шумному, старому зданию, всюду лежат чьи-то вещи и мусор, пара мужиков курят в сторонке, присвистывая, когда Гоголь проходит рядом с ними. Яков с ужасом понимает, что это, скорее всего — место, где Коля живёт. Они заходят внутрь, пол под ногами жалобно скрипит, напоминая о своей старости и трухлявости. Тут пахнет выпивкой, отходами и морозом. Некоторые двери открыты нараспашку, представляя на обозрение горы бутылок и каких-то тряпок. Орёт ребёнок, слышится громкая ругань мужика, кто-то переезжает и, пытаясь перекричать шум, отдаёт приказы о переносе вещей. Всё это вместе создаёт такую дикую какофонию, что сразу начинает болеть голова, а ведь Яков пробыл здесь меньше минуты. Поднявшись на второй этаж, они прошли до конца коридора и остановились перед последней комнатой. Николай быстро отпер дверь, пропуская мужчину внутрь. И Яков готов поклясться, что в этот момент он ненавидел себя больше всех на свете, ведь комната, в которую он зашёл, была ужасна. Эта каморка стала домом для бедного, потерявшего буквально всё мальчика на долгие два года, в то время как сам Гуро спокойно ходил на званые вечера в Париже и знать не знал о его дискомфорте и холоде. Мужчина ещё раз осмотрел помещение и поморщился — тут даже камина не было. Гоголь же сразу бросился к сломанному комоду, пытаясь что-то оттуда вытащить. Яков уставился на поставленный перед ним сундук и нервозно улыбнулся. — Я говорил, что буду должен вам очень много. Тогда денег у меня не было, но сейчас, — Николай опустился на одно колено и повернул ключик в замке. — Я могу с вами расплатиться, Яков Петрович, — с этими словами юноша откидывает крышку сундука, представляя вниманию застывшего Гуро целую кучу денег. Мужчина оторопело перемещает взгляд с сундука на всё ещё сидящего юношу и обратно, пытаясь понять, что здесь происходит. Осознание быстро затмевает секундное недоумение, и глаза начинает щипать от слёз. — Коля… Встань пожалуйста, — голос самому себе противен, Яков на секунду прикрывает веки, чтобы сдержать влагу, а после снова смотрит на юношу. И Николай выглядит ужасно разбитым. — Эти деньги… Ты, ты же понимаешь, что эта сумма слишком мала, чтобы хоть как-то повлиять на мой бюджет. Тебе не стоило… — Яков пытается говорить как обычно, но вырывающиеся эмоции выдают его сожаление. Коля с болезненным выдохом ведёт плечом и пытается скрыть лёгкую дрожь в пальцах. — Тогда я буду платить вам каждый месяц, — без капли сомнения говорит Николай, а мужчину пробивает током. Гоголь, словно статуя, неподвижно стоит, рассматривая узоры на потрескавшейся стене, глаза у него прозрачные и безжизненные, окутанные тонким слоем слёз. Яков молчит, думая, как всё зашло так далеко. Между ними застывает тишина. Такая звонкая и оглушающая, будто громкий выстрел над ухом. Еле слышное напряжённое дыхание и это колкое расстояние. — Коля, — шепчет Гуро, чувствуя, как стены этой маленькой комнатушки дребезжат от его голоса. Гоголь смотрит в пол, выдыхая воздух, полный понятной им обоим обречённости. — Коля, — повторяет мужчина и ступает ближе, в горле пересыхает, голос выходит на порядок хриплее. Стены давят, по телу разливается удушающий жар, граничащий с болезненным. — Коленька, — снова имя, снова шаг, Николай голову вскидывает, до лёгких звёздочек в глазах, и судорожно выдыхает. А в глазах такая любовь плещется, что у Гуро дыхание перехватывает. Сантиметр. Юноша подаётся вперёд. Яков целует необычайно. Со всей этой болезненной любовью и толикой вины, и кажется, что можно почувствовать её вкус на губах. Гоголь будто в судорогах впивается руками в чужие плечи, пытаясь ощупать, понять — это всё взаправду. Стонет в поцелуй так облегчённо и отчаянно, что кажется, что это не поцелуй вовсе, а глоток воздуха для тонущего человека. Гуро запускает пальцы в колины волосы, перебирая и оттягивая пряди. Юноша отступает назад, упираясь лопатками в стену, сжимает ткань на чужих плечах, отпускает, проводит по шее, оглаживает щёки. Поцелуй перерастает во французский. Они оба чувствуют невыносимо-прекрасный жар, в лёгких не хватает воздуха, но они продолжают, потому что этот поцелуй — это их кислород. Яков оглаживает чужие плечи, талию, бока. На секунду оторвавшись от любимых губ, мужчина начинает торопливо расстёгивать пуговицы колиной шинели, случайно стукаясь о них перстнями. Справившись с верхней одеждой, Гуро покрывает поцелуями открывшуюся бледную шею, острые ключицы. Коля судорожно выдыхает, зарываясь пальцами в волосы мужчины, откидывает голову, подставляясь под тёплые губы. Свободная рука тянется к брюкам, готовая вот-вот стянуть предмет одежды с мужчины, но Яков аккуратно её останавливает. Коля испуганно замирает, думая, что сделал что-то не так, и со страхом поднимает взгляд. Мужчина видит это выражение на лице Николая и спешит того успокоить: — Душа моя, как бы нам обоим этого ни хотелось, я не могу позволить себе этого. Я обещаю тебе сделать всё, что ты захочешь, но давай немного подождём, — тихо говорит Гуро, притягивая к себе буйно дышащего Николая и целуя в макушку. Гоголь жмётся к тёплой груди, шепча тихое «Хорошо» куда-то в плечо. Они стоят в тесной, холодной комнатке без камина и адекватного застеклённого окна. Из-за шаткой двери доносятся крики и шум, всё вокруг больное и серое, но сейчас эти два человека посреди каморки — самые счастливые люди из всех самых несчастных людей. — Я люблю тебя больше жизни, — нежные слова заполняют комнату, а у Коли в груди что-то с силой ёкает. Яков гладит Николая по угольным патлам и вдруг слышит тихий шёпот, от которого сердце делает переворот: — Я жил только чтобы любить вас, — мужчина надрывисто выдыхает, нащупывает колину холодную ладонь и переплетает их пальцы, пытаясь согреть, защитить. — Думаю, нам пора домой, — кроткая улыбка и кивок.

Конец.

.Эпилог. Данишевский, после долгого разбирательства был приговорён судом к лишению титулов и имущества. В нём свои показания дало около десяти человек, включая Владимира Дмитриевича Слушакова и нескольких молодых мужчин, которые подверглись сексуальному насилию со стороны Алексея. Сёстрам Якова Елизавете и Марии было решено ничего не рассказывать, по крайней мере — пока. Они всё ещё учились, и лишний стресс им был бы ни к чему. Людмила Александровна (снова Гуро), после долгих разговоров и сожалений всё же уехала обратно домой. Яков с Колей вернулись в особняк и представили себя как партнёров. С тех самых пор Гуро пытается сделать Николая самым счастливым в мире человеком, и у него это, надо признаться, получается прекрасно.