Ты скоро меня позабудешь

Но я не забуду тебя.

Рука ослабла и устремилась к полу, угрюмо свисая, лишь только пальцы сжимали, казалось, почерневшие бумаги. Три тысячи рублей медленно, лист за листом, выпадали из его ладони. Напротив него — сама святость. Святое лицо, а глаза пустые и беспросветные, страдальческие глаза, мертвые. Образ матушки смотрел на него, словно запечатленный в последние секунды, словно замер момент разбития ее сердца. В тени свечей она словно икона. Хоть молись, если бы в Бога верил. Беспокоил ее безрадостный взор, плясали над ее головою неразборчивые слова. Обвиняющие. А мазки масла, два серых тона, два опустевших глаза, смотрели со стены и проклинали, ни то его, ни то отца, ни то весь дрянной мир. Ещё один вдох – мало, полвдоха – и, может, забудется, хоть не на вечность – на пару часов. Ему нужно напустить туману на существование, трубка в этом — верный друг. На столе опрометчивые бумаги, отчаявшиеся бумажёнки, свеча, рюмка, и чёрно-белое лицо, которое он украл у мертвого из кармана. Вот это действительно она. О если только бы кто-то знал, если бы мог понять, если бы она была здесь, если бы только услышать отголосок шелеста ее наряда в тишине коридора. Страсть – это ничто, это не описывает его. Сейчас это между жизнью и смертью, висит на волоске, на последней ноте призрака рояля в гостиной. Пропала, украли – как посмели! Сбежала, нет, точно сбежала снова. Найдет ее – убьет своими руками, и будут хлестать ее спину лишь его руки и солнечный ветер. Мерзавка. Гниющий разум вдруг подкинул картинки, как будто живые, как будто из прошлого. Нет, подождите, это было на самом деле, давно было. Купили. Давно купили. Не удержал синицу в руках свою ясную. А в голове кругом. Он лежит в низком кресле из красного бархата, алого, как кровь его мученицы, как губы её проклятые. Во всем она. В каждом цвете его мира. Голова опрокинута, дымящая трубка в руке на самом деле не для тела, а для прихоти, всегда была и будет, но в этот раз она бессильна, не способна заглушить в голове голоса. Не держит руками он деньги за дом, и жадность их тоже отпускает. Теперь у него осталась лишь одна истинная горькая жажда. И все бы прихоти мог бы обменять на то, чтоб заглушить ее, но поздно уже, но нет больше. Нет. Убивается. Стучит. Нет, даже не его сердце, оно только плечами иногда туго пожимает, мол, сдается, это больше не его игра. Все равно что-то стучит. Может, черный ворон в окно клювом бьет, а может, покойник из зеркала снова обиженно смотрит и револьвером по стеклу постукивает? Нет, дверь. Стучатся уже битый час. – Гришенька, я умоляю, отворите, мой родной. Она? Вернулась родимая... А в голове сразу до истерики глупые мысли, что не может тайность его бесстыжая увидеть пана таким, не подобает такое важному господину. Повыше подняв свою кудряшесть, он черный зашморг на шее поправил. Зашморг? А нет, всего лишь платок его шейный, время ведь раннее ещё. Позже. Ещё успеется. Стремится к двери, а в голове поет голос такой знакомый, но словно за миллионами каменных стен. И голосу этому он навстречу шагает, хромая. Вдруг воспоминание. Горячее, жгучее. А главное, живое. Живое, как и все, что связано с ней. Пара рук летает по клавишам, словно птицы по осени, что неспешно улетают на юг. Но вот незадача: их нервно спугнул выстрел охотника, и крыльями лишь чаще махать они стали. Он с ней за роялем. Он чувствует ее рядом, а их пальцы вместе скакочут по гаммам и октавам. Вся тряслась, словно лесная осина, хозяин напугал ее так, что боязнь поселилась в ее душе до самого последнего дня, до самого последнего взгляда которым они обменялись. Мираж рассеялся так же резко, как и появился, дурманное воспоминание... Он добрел до двери, шатаясь в ногах. О милая, он идёт! В его ноги от неожиданности пал черный, тонкий силуэт. На пороге был слезливый и любящий человек. Кто это? Через мгновение он понял что это не она, это чья-то крайне бедная тень, контрастирующая с богатым убранством пышного кринолина. – Милый мой, дорогой мой, Вам болит? О что же с Вами, Григ, взаправду происходит? Ах, да. Она. Другая она. Тонкие слёзки стекали по обеспокоенному личику, а глаза открыто заглядывали в лицо. – Натали. Вы так рано решили вернуться. Как там у Дорошенков, приветы передавали? – Милый мой, я уже вечность целую как вернулась. Вы были в кабинете своем закрытый уже второй вечер подряд. Зачем вы так со мной, милый, мое сердце не выдержало бы если бы с Вами, судьба моя, что-то стало. Вы за матушкой все убиваетесь? Она лепетала ему на ушко, хватая за плечи крепкими объятьями, которые были не свойственны ее хилому виду. Он лишь отстраненно смотрел поверх плеча жены, ведь в коридоре он видел дубовую дверь, о которой словно забыл в эти два дня. Его охватила злоба. В голове прояснились тучи. Увидел он и Натали перед собой, и в недоумении Григорий не мог понять, откуда она взялась. – Давай уедем, муж мой, неможно так терзать себя. Вам нельзя тут больше быть, надобно нам переезжать. В этот момент его лицо уже было знакомо Натали, ведь он уже смотрел на нее так, что ей больно смотреть в ответ. Как змей, давал понять гипнотическим взглядом, что нужно замолчать. При этом руку сжимал, крепко давил, ей даже казалось, что как-то неласково. Душа Натальи искренне верила, что это он от страсти, ее глаза готовы были закрыться, ожидая терзание губ. Но он обрушил иллюзию. – Полно, Натали, я был занят бумагами, не о чем беспокоиться... Разве что о пшенице нашей в полях, которая не приносит прибыль уже который месяц. Оба стреляли друг в друга глазами, но сердце билось только одно. – Я буду вас ждать в нашей спальне, милый. – Только закончу с делами и поспешу к Вам, не волнуйтесь. И исчезла у него перед глазами ее темная статура, так же мгновенно, как и появилась. Взгляд снова упал в конец коридора. Чтобы забыть эту дверь ему и жизни не хватит, ту самую, что в первый вечер, взволнованной на засов запиралась после его визита, его маленькая нежная âme effrayée. И вдруг вновь. Голос. Он слышал его и морщил лоб от того, что тот возвращал его к жизни. Такой удушающей жизни. Издали словно шепот, но слышит в пятнадцати тысячи метров от его изголодавшихся ушей.

«Ты скоро меня позабудешь».

Он отпирает дверь, и она напугано трещит, словно все в этой комнате боится его, он чувствует трепет: казалось, что здесь молится кто-то, как в церкви, словно в Божьем храме. Постель заправлена, Божья Матерь, замотанная рушныком, осталась на спальной тумбе. Он был здесь в последний раз с ней.

«Но я не забуду тебя»;

Словно хозяйка вышла на минутку, но вот только припало все пылью, когда она хлопнула дверью на прощание. Ведь у нее горячая натура, и пусть она трепетала, но сквозь трепет ее поступки кричали, ее страх не молчал перед ним, он помогал ей гореть огнем справедливости, которой требовало ее сердце. В святом благоговении он даже не думал руками трогать все статуэтки, шкатулки, гребни и шпильки. Он лишь тихо смотрел, ведь вдруг она может войти и обидеться на него за мелкое хамство. Но в углу стоял шкаф, и чем дольше он на него смотрел, тем четче он слышал этот запах. Вдруг Григория потянуло, так словно веревками к хлипкой приоткрытой дверце. Катенька... Ее платья... Они висели тихо, свесив угрюмые плечи. А между ними была белесая сорочка, в дурмане ему казалось, что ее рюши колыхались, словно вздыхая. Вниз упал одинокий корсет, поник без тонкой талии. Это все было ее. Так мало, ничего лишнего. Он бы мог купить ей тысячу таких платьев, мог бы наряжать ее в блестящий шелк голубых оттенков, в великолепный розовый атлас, да хоть в платье из золота и шляпку из серебра, но только комната эта пуста, хозяйки нет, ее нет нигде. В имениях его она больше не числится. Он вдруг резко все осознал, Григорий понял. Рука сама схватила ночную сорочку, и он, прижимая ее к груди, упал на постель. Наступила агония, жар сдавливал шею. Он упал и ныл, словно раненый, и призрачная ткань рвалась в его пальцах, растворяясь, а он все вдыхал ее запах, пока она еще полностью не исчезла. Руки запутались в надорванных лоскутах, кровать под ним пружинами отвечала на безумство, что его оковало. Он дышал ее сладким запахом и без остановки слышал умирающий голос.

«Ты в жизни разлюбишь, полюбишь, А я никого никогда».

Голос звучал в его нездоровой голове так, словно это действительно была она, он смешался с какой-то выдуманной мелодией рояля и скрипом ее ангельской постели, что трещала от судорог его безмолвного буйства. Вдруг — резко поднялся, дыша как удушенный, он постыдно засунул кусок ее сорочки, теперь уже разорванной, в жакет над сердцем. Нет её. И вещей всех этих нет. Ничего нет. И он сам тоже куда-то пропал. Григорий подхватил свою трость и обрушил свой гнев. Первой ощутила его фарфоровая балерина на туалетном столике. А потом — сервизы и зеркало, которому он всегда безумно завидовал, ведь оно видело красоту ее черт каждый день. И звон, и грюк, и треск. Все для того, чтобы хотя бы вернуть себе самого себя. Звучало в голове у него страшное эхо, и вспомнился ее отчаянный крик, то проклятье, посланное в горячке когда-то, с окна ним услышанное в один мерзкий день. А голос тот певчий, на помощь его звавший, тихонько в романсе умирал:

«Я тихо и грустно свершаю Без радостей жизненный путь; И как я люблю и страдаю, Узнает могила одна».