Ты скоро меня позабудешь

А я — никого, никогда!

Стоит. Она стоит прямо в гостиной Червинки — он видит это четко. Статуя, живопись, ветер весенний, его заснеженный цветок. Это все его Катерина, она стоит там в белоснежном платье. Душа трепещет, а он словно очнулся. Из глубин его черного сердца проклюнулся ангельский луч. Значит, все то был мрачный сон, ведь вот же, прямо перед ним, солнце его горячее. Ее невыразимая красота подобна сказочному миражу. Она стоит к Григорию спиной, а между ними только шлейф, словно сотканный из звезд, утренней росы и нравственности, нарочито длинный, чтобы подчеркнуть этой белой материей невинность и юность, и свежесть невесты. О, как прекрасен смысл его существования. Неужто он заслужил? Видно есть кто-то все-таки на небе, кто прислал ему нимфу в подвенечном платье, чтобы она простила ему грехи, чтобы простила за свою боль, за душу и за тело свое разбитое, им же и искалеченное. Пышная, мягкая, как перо в солнечном свете. Вокруг бесшумно бегают служанки, бесконечно глупые пытаются поправить что-то у и без того идеальной. Идеальной служанки. Враз она обернулась, кажется, близко, но как-то неприятно далеко в то же время. La mariée. А вскоре жена. Улыбается как впервые, и кажется не понимает, что держит в руках его душу, а от ее улыбки, она словно стекло, чтобы разбиться, может вылететь из ее неуклюжих рук. Ан нет, ещё жив, не может же в свадьбу свою умереть. — Вы спасли меня, Григорий Петрович. Теперь я навеки буду вашей. Ее слова его тихо призывают, они словно сладкая песнь, и внезапно рояль, что всегда на законном месте, вдруг начал мирно играть. Сам по себе. Как же это? Точно, она ведь самая настоящая волшебница, Господи, ведь околдовала его невольно, так невзначай, совершенно случайно рассыпала на него свой голубоглазый взгляд — и все пропал он, исчез. Шагнуть решается, но его громкие шаги кощунственно нарушают тишину ее святости, и кажется, идёт он так долго к своей желанной, что становится невыносимо. — Катенька, милая, свет мой, любовь моя, как ты оказалась тут? — Не будем о грустном, любимый, день сегодня не тот. Любимый. Все-таки покорил ее сердце, жаль не помнит только как. Все как в тумане. Дошел наконец-то до белой вуали, и она видится такой белоснежной и мыслями, и телом, как впрочем и всегда. — О, Катя. Горят его губы, и руки горят, нет больше боли, нет запрета, нет приказов. Отныне она будет принадлежать лишь ему в их мире без принуждений и отказов. И это нежное чувство, воспетое поэтами, укоренится в их сердцах и сплетет две далеких судьбы, две жизни и два тела, по-своему грешных, в одно единое. Он чувствует, как от нее льется гравитация, которая никогда не отпустит. Но он сам себя ей отдает, полностью и безвозвратно. Зачаровала... Вуаль мешает смотреть на ее лицо. Григорий нежно ее убирает, мирно выдыхая. Как вдруг — лицо. Ее же, но бесчестно изуродовано. Кровавый красно-синий цветок расцветает на ее щеке. Но нет. Какой к черту цветок? Это живые удары и человеческая кровь. И она плачет, из глаз текут слезы солёной крови. Только что был ангел, да только крылья ему безжалостно вырезал какой-то безумец. Плачет и смотрит, и кровь ее капает на сотканное кружево, на связанные перед собой руки. Он пьяно зашатался, когда увидел, как проступили на корсет ее платья узкие красные реки. — Что Вы сделали со мной, Григорий Петрович? Он на шаг отошёл, хватаясь за рукоятку меча, уже готовый броситься в бой с обидчиком, обрубить конечности, взамен на крылья; вспороть брюхо, за кровавые слезы. — Я умираю, мой милый. Посмотрите на меня в последний свой раз. То и делает — лихорадочно смотрит, а в голове страшный скрип, наверное такое слышат безумные, когда их покидает рассудок. Вдруг за окном резко почернело, рояль замолчал и только напоследок свечи зажёг, доигрывая последний аккорд, окно нежданно отворилось. — Гость к нам незваный пожаловал, мой господин. На окне появился ворон и жутко каркнул, только не по-птичьи, а словно выстрелом револьвера, завеяло холодом — окончательно напуганный Григорий прижался к стене, за сердце хватаясь. Переведя взгляд на свою невесту, он увидел, как в этот раз кровь хлынула у Кати прямо из сердца, так как будто ворон тот дьявольский прострелил ее своим криком. Она стала плакать ещё пуще, так и не сдвинувшись с места, только протягивая свои худые руки к пану, словно в мольбе. — Спасите невинную душу пока еще не поздно! После этого в зале с красными стенами словно поднялась буря, ветер врывался в открытое окно, не щадя никого. И вдруг на очередной холодной волне он в полете подхватил черного ворона, а тот крыльями ночными махнул и в следующий момент предстал человеком. Серым, убитым мертвецом с неживым лицом. И тогда покойник стал подле окровавленной невесты, сомкнул в объятьях погибающую, накрывая еще теплые губы своими холодными, притрушенными землёй. Ее короткий шепот и взгляд в глаза: — Алёша. Громкий вздох нарушил раннюю тишину, напуганный Григорий поспешил скорее открыть глаза. Кошмар. Сон. Пьяные игры подсознания. Он нашел себя в мокром поту, в холоде и во вчерашней одежде. А может, это было послание? Отчего же сон был таким устрашающе реальным, словно каждая капля крови на ее белом платье была такая же настоящая, как вчерашний дождь за окном. Он четко помнил каждый момент, но самым свежим отпечатком были слова, словно высеченные на камне: «Спасите невинную душу». Оглянулся: день ещё не начался, над горизонтом еще горели зори и только появлялась размытая сероватая полоса. Заснул в ее комнатушке, да что же это такое. Он поднялся, а ноги не слушаются. Ведь вокруг них разгром, хаотичная смесь стекла и фарфора. Что творил? В голове все ещё страшные картины, и мысли смутные, от них хочется отмахнуться и спрятаться. Если бы был смирнее его мужской нрав, может быть, и успокоился бы, да только по натуре Червинский всегда принимал вспыльчивые решения, особенно сомнительного характера. Если бы у него только было время подумать, выстроить план, но его нет, поэтому он не может сейчас судить чисто. Поднял трость и размял ноги. После этого поспешил покинуть ночное логово, но перед дверью обернулся, прикрыл на мгновение глаза и с некой боязнью замкнул дверь на ключ. Не хочется, чтобы любопытные слуги совали носы не в свое дело. Григорий поспешно возвратился в свой кабинет. Маленький ключ нашел свое тайное пристанище в нижнем ящике стола. Наступило состояние, в котором резкость с беглостью проявлялись в движениях барина. Он спешил, и спешка была обоснована, ведь он был переполнен уверенностью, знал, что за те три дня как ее забрали, Лидия могла воплотить его ночной кошмар в реальность. Он знал ее, двуличность не скроет от него ее черное нутро, он видел в этой женщине слишком большую схожесть с собой, это и заставляло спешить. Григорий увидел свое мутное отражение в настенном зеркале и чертыхнулся от своего вида. Он немедля зазвенел в колокольчик, по которому подходил конкретный слуга, и плевать, что утро ранее, откладывать уже некуда. Не успеет — ещё она смерть его судьбу очернит. Только эту он уже не сможет пережить. — Вы, Пан, звали меня? — Чего на месте стоишь? Живо мне сюртук дорожный принеси, да лошадь запряги. Кто спросит если что — то я в Нежин уехал по неотложным делам. — Да ведь ещё солнце не встало сполна, Пане. А завтрак? — Я сказал коня мне подай! Или желаешь с утра хлыста вместо завтрака получить? В хриплом голосе напряжённое нетерпение, волнующая злость. Когда напуганный парень убежал за приказом, то Григорий, чертыхаясь, принялся поднимать все разбросанные на полу векселя да поскорее засунул их во внутренний карман. А там грубыми пальцами он неожиданно уткнулся в нежную ткань: сорочка ее, запах ее, она…