Ты скоро меня позабудешь

«В каждой перемене, в каждом опавшем листе есть и боль, и красота. И именно так растут новые листья»

Григорий проснулся от скручивающего мышцы дискомфорта. Шея нещадно затекла, в голову вцепилась тяжесть, во рту пересохло, а глаза все никак не могли открыться. Попытавшись сменить положение на почему-то несносно твердой кровати, он заворочался, вдруг понимая, что то, на чем он спал, и отдаленно не было похоже на кровать, и он окончательно проснулся. В глаза ударил тусклый свет из окна и воспоминания о вчерашнем вечере обрушились на него пестрым водопадом. Лидия Шефер в черном убранстве, бордовая комната в лучах заката, сцепившая душу тревога, страх, и Катя… Катя. Она лежала в том же положении, в котором он ее оставил вчерашней ночью: укутанная тяжелым покрывалом, ее короткие волосы оттенялись на подушке светлым пшеничным ореолом, губы приоткрыты. Она спала совершенно беззвучно, даже в полной тишине комнаты ему сложно было распознать ее размеренное дыхание. Он вздохнул. Вчера перед тем как неожиданно провалиться в сон, его терзали мысли того, что же им дальше делать. Было до одури очевидно, что так нельзя, что это был плохой план договориться с Шефер об этих встречах, что нужно было искать другой выход, но у него не было времени. Увидев Катю в том состоянии, в котором она сейчас, он удивился ее силе духа и тела, ведь ей пришлось пережить страшные издевательства. Он помнил ее в темнице, висящей на кованных цепях, в какой она была горячке, что даже не помнила, что он был там с ней, что он держал ее в своих объятьях. Несомненно, в ней скрывалась мощь, о которой он даже не мог представить, раз уж после всего этого он мог видеть ее стоящей на ногах, но эта сила явно была на исходе, если в тот же день он увидел, как она все-таки не устояла, упав на колени с ножом во взмокших руках. От огорчения он опустил взгляд, не было сил смотреть на нее и ощущать свою беспомощность. Он уставился на окурок своей папироски, упавшей на пол, зажжённый кончик прожег узорчатый ковер. Григорий помнил что уснул с мыслью, что не знает как ему быть утром, когда утомленная Катерина проснется. Больше всего его страшило, что ее приступ безумия повторится. Нож. Нужно найти нож, нужно спрятать его до того момента, пока он не покинет поместье, а затем уничтожить. Избавиться, расплавить в пламени, отправить в глубины озера, но только никогда его больше не видеть. Он и так слишком долго его с собой носил, нож хранил в себе память о войне, память о слабости, о ненависти, а отныне и о его ошибках, которые почти забрали у него… Забрали… За окном только начинало сереть, должно быть было ранее утро, небосвод был облачным и холодным, казалось вчера был действительно последний солнечный день. Григорий задумался, что же с ней будет когда начнет холодать, по речам Лидии он понял, что Катерина жила в хате у каких-то холопов. А судя по тряпью на ней, он сомневался, что кто-то поделиться с ней теплым кожухом. Нет этого нельзя допустить, нужно что-то придумать еще до холодов. Ответственность отяжеляла его плечи, но он принял ее с покорной должностью. Это его путь, это его дорога к искуплению, это было для него долгом, предназначением и самое главное — его искреннем желанием. Опустившись на пол, он опасливо заглянул под высокие ножки кровати, нож блеснул в темноте алым пятном, острие все еще хранило на себе его кровь, а железная основа пот и грязь ее ладоней. Потянувшись, он достал его и с брезгливостью сложил, затем не протирая, без промедления спрятал в свой черный сюртук, пряча подальше от чьих-либо глаз. Слишком много обличающего было спрятано в его глубоких карманах. Он печально ухмыльнулся и надел его на себя. Катя беспокойно шевельнулась, похоже впервые за ночь. Неумолимо приближался момент ее скорого пробуждения. Слова в голове смешались в одно несуразное перекати-поле. Стоило ли рассказать ей всю правду, стоило ли вновь напугать ее очередным испытанием повстречавшимся на ее пути, стоило ли открыть ей свою душу, в надежде что она услышит ее зов к ней, слоило ли уповать на то, что она довериться ему? Он не знал, он заволновался. В нервозности Григорий потянулся к кувшину, в котором осталось еще немного воды. Ему нужно привести себя в порядок, он не хочет сразу всполошить ее своим видом. Его рука не пролезала ко дну кувшина, так что ему пришлось наклонить его чтобы смочить ладонь. Он протер лицо наугад, пригладил влажной пятерней волосы, как вдруг с улицы послышалось громкое раскатистое кукареканье петуха. Григорий постыдным образом для себя вздрогнул от неожиданности, а злополучный кувшин вырвался из его скользких пальцев. Сердце пропустило удар стоило расписной глине неизбежно столкнуться с углом столика. Кувшин разлетелся вдребезги, ровно как и все фальшивое спокойствие царящее в покоях до этого момента. В один миг, словно она и не спала вовсе, словно поджидала этого момента, Катерина подскочила на месте, резко выпрямляясь в сидячее положение, и только сонная растерянность ее лица говорила о том, что он своей неуклюжестью так жестоко вырвал ее из колыбели сновидений. Вся ее фигура застыла в напряженном ожидании опасности, хотя он и видел, что она ещё не до конца осознала, что конкретно потревожило её чуткий сон. Хотя от такого шума проснулся бы даже мертвец. Словно лишенный возможности говорить, он стоял истуканом, такой же переполошенный, как будто сам наконец-то окончательно проснулся, только на это повлияла не звонкая трель разлетевшихся осколков, а ее глаза, нашедшие его в сумеречном освещении комнаты. Короткий миг они молча смотрели друг на друга, пока ее лицо медленно обретало черты осознания, а подбородок затрясся мелкой дрожью. Она обвела взглядом всю его фигуру, пока он окаменевший стоял, без возможности даже переменить положение, он чувствовал как с влажных после его недавнего умывания волос по лбу стекла капля воды, а может это был пот, Гриша не мог разобрать. В этот момент он чувствовал себя словно на прицеле, словно каждое его действие могло поменять течение его жизни, поэтому он предпочел не двигаться совсем, лишь бы как можно дальше отстрочить момент, когда придется столкнуться с ней, столкнуться с ее эмоциями, когда придется принять правильное решение и найти нужные слова. Он мог слышать ее учащенное дыхание, и сам стал дышать чаще, пропуская в легкие воздух пропитанный восковым запахом свечей, которые за всю ночь успели дотлеть до конца, застывая причудливыми реками по серебряным узорам канделябров. Что никогда не поменялось бы в Катерине, так это возможность читать все ее эмоции по лицу, ведь она ничего не скрывала, даже если бы желала скрыть. Это всегда забавляло его раньше, столь искренняя непосредственность. Он заранее мог предугадать ее слова, еще до того как она успевала заговорить — за нее говорили искры в глазах в те редкие моменты, когда он видел ее в состоянии воздушной радости, чаще всего он не был тем на кого эти радости были направлены. Или как она морщила лоб, стоило приключится какому-то огорчению с людьми ей не безразличными, ее сожаление можно было прочитать в каждом изгибе ее бровей, в том как поджимались ее губы. Но, что больше всего припоминалось ему, так это как каждый раз, неизменно, словно по часам, стоило их глазам столкнуться, он видел это — страх. И это стало так привычно, что округленный вид глаз, окрашенный слабой пеленой мутных слез, навсегда остался основой его памяти о ней, о ее образе, о ее напуганном лице. В такие мгновения, в его воспоминаниях мельтешил один день из давно минувшей юности, которая кажется такой непроглядно далекой, что хочется выть. Одни из редких дней проведенных с отцом, самому Грише тогда было точно не больше тринадцати лет. Несомненно это была охота, любимое средство Петра Ивановича показать сыну каким должен быть настоящим мужчина. Лучшее занятие! С лучшим оружием! На лучшую добычу — вальдшнепов! Гришу мало интересовали такие занятия, он с брезгливостью относился к крови, а охоте предпочитал более культурное времяпрепровождение, но ему нравился лес, он цеплял его юную душу своей спокойной таинственной свободой, Червинский все еще помнил мягкую шерсть их тогдашней охотничьей собаки и то как утренняя роса мочила халявы его штанов, но весь его энтузиазм ограничивался тем временем, когда к непосредственной охоте никто еще не приступал. В тот день отец с товарищами устроили привал у широкого векового дуба, крона которого едва пропускала слабый солнечный свет раннего утра. Отец отослал его пройтись «проверить обстановку», но Гриша был достаточно смышлен, что бы понять — это была просто попытка прогнать лишние уши. Поэтому вполуха прислушиваясь к гоготу и звону рюмок у дуба, он наметил тропу и вцепившись в ружье, принялся наматывать круги. Он был окружен запахом кореньев, и весенних трав, под его ногами изредка хрустели обросшие мхом ветки, и все казалось таким живым, но в тоже время нерушимым, что Гриша охваченный моментом, не сразу заметил шум за ближайшими зарослями тёрна. Но стоило ему сделать следующий шаг как он увидел… Юный пятнистый олененок пробовал свежую траву в тени кустарника. Гриша так опешил, не сразу распознав что увидел, что машинально поднял свое ружье, направив дуло на живое чудо природы перед его глазами. Олененок не заметил его, явно еще совсем не смышленый, явно беззаботный, вероятно где-то поблизости была его мать. — Гришка, не дергайся. Вдруг послышалось за его спиной, он медленно обернулся увидев отца в паре метров от себя. Тот смотрел на оленя с хмельными глазами, под усами зарождалась трепещущая ухмылка. — Ну же, давай. Гриша, вновь словно загипнотизированный видом удивительного животного, не сразу понял, что отец пытался сказать ему. Но затем, будто громом прогремело одно слово, унося с собой все волшебство единения души с природой: — Стреляй! Шепот отца не выходил из его головы потом еще очень долго. — Что же ты стоишь, дурень! Нажми на курок, сейчас же спугнем. Дрожь сковала его пальцы, в неопытных руках ружье вдруг показалось раскалённой кочергой, держать которую было подобно пытке. — Нет… — Что? — Я… Я не могу. — Тряпка! Стоило презрению соскочить с уст отца чуть громче, олененок их услышал. Он поднял морду, уставив на Гришу две черные бусинки глаз. И он мог поклясться, что тот страх, тот ужас в глазах лесного оленя, показался ему самым человечным, что он видел в своей жизни. Мгновение продлилось недолго. Испуг перекричал свинцовый выстрел из дула отцовского ружья. Жизнь оборвалась. Но дикие глаза остались жить с Гришей по сей день. К сожалению, Катя со слишком частой периодичностью перекрывала собой даже одно из самый монументальных воспоминаний его жизни. Ведь эти глаза были и у нее, два скопления одичалого, отчаянного страх. Он не мог вспомнить об олене ничего, стоило Катерине опустить взгляд на постель и покрывало скрывавшее ее от талии. Внезапно от напряжения подрагивать стали и ее плечи. Потребовалась лишь какая-то доля минуты, на то чтобы ее лицо мгновенно сменилось от выражения — как бы это не звучало — привычного страха, на ужас, смешанный с львиной долей… Отвращения. Отвержения. Отчуждения? Что же это? Откуда? Он смотрел на нее во все глаза и не знал, не мог понять что так поразило ее. Но затем осознание в гремучей смеси с виной обрушилось на него, как только она резко дернула покрывало в сторону. Он прикрыл глаза от одолевших его эмоций. В ногах появилась слабость, ему не помешало бы найти место где он оставил свою трость. До него донесся едва слышный звук ее краткого вздоха облегчения, стоило ей, как он догадывался, увидеть под одеялам себя… В одежде? Невредимой? Без увечий? Его предположения о ее мыслях, отравляли его разум. Он сам во всем виноват. Он знал это, и проклинал себя за это. Она имела полное право на то, чтобы предположить это. Ведь она подумала… Она верно решила, увидев себя в постели, что он… — Катя, я верно должен объясниться… Я понимаю твои опасения, я вижу что ты думаешь, — он запнулся, но слова готовы были вылиться из него, как из переполненного сосуда — и я не могу сказать, что твои предположения не обоснованные. Скажи я, что никогда не посмел бы так поступить, ты бы не поверила мне. Ты имеешь на это всецелое право, ведь виной тому служит мое поведение в прошлом… Но я уверяю тебя, я клянусь тебе именем матери, что это в прошлом и останется. Он говорил и говорил, искренностью светилось его лицо, ему было стыдно, его сердце билось раненой птицей в груди, но он ни на мгновение не отводил от неё взгляда. То что она с молчаливой осторожностью смотрела на него в ответ дало ему ещё больше сбивающей с ног уверенности, он знал что нужно делать, и он знал что будет говорить. Он говорил что думал, он озвучивал все мысли что роились в его голове с того момента, как он понял, что она готова была лишить себя жизни, погубить свою душу, лишь бы только он больше никогда к ней не прикасался, лишь бы он не разрушил, лишь бы он не забрал то последнее, что давало ей силы продолжать свои муки. — У тебя есть все основания не верить мне, и я принимаю это… Это полностью оправдано. Ведь не сосчитать сколько раз я нарушал своё слово перед тобой. Следующие слова дались ему с трудом, но стоило сказать это, как монументальная тяжесть скатилась с его плеч к ногам с поверженным грохотом. — Я должен признаться тебе… Я обязан сказать, что каждый раз когда я просил твоего прощения за свои действия, за то что я делал с тобой… Мне никогда не было стыдно за них, все слова мои были очевидной ложью. Тогда я лишь думал о том, чтобы маменька не разочаровалась, чтобы не узнала, чтобы это не причинило ей боль. Ведь она была единственным, что заботило меня, кроме меня самого. Я не мог допустить, чтобы она узнала кто ее сын на самом деле, что он слабак прогнувшийся под волей греха, что он низок в своей… похоти. Я врал тебе прямо в глаза, без зазрения совести. Мне было… Мне было безразлично. Безразлично что ты чувствовала, что ты думала. Но сейчас, — он остановился, переводя дух, казалось он и не дышал вовсе пока позволял себе быть совершенно искренним, что бывало так редко, — мои слова правдивы. Я пришёл к тебе с помощью, и я ничего не потребую взамен. Если ты позволишь мне, если ты не будешь противиться этому, если ты не, — он впервые отвёл взгляд, посмотрев почему-то на крупные осколки кувшина осевшие на полу, — не поступишь так как вчерашним вечером… Этого будет для меня достаточно. Его сердце полыхало, он чувствовал себя словно последний выживший на поле боя — ликующий, но все же сокрушённый. Ему стало странно от того, какой правдой было наполнено каждое его слово. Он понимал, что безвозвратно попрощался с прошлым собой, это наполняло его пугающей неизвестностью. Он не знал как это обернётся, он не был знаком с человеком который стоял сейчас в бархатной комнате и так честно раскаивался за свои грехи. Ему стоило признать, что он и не знал эту девушку напротив, это была не та, кого он знал ранее. Та девушка прервала бы его, она бы протестовала всем его словам, припомнила бы ему сколь бесчестным он являлся пред ней, пред своей матушкой, пред своей женой, пред всем миром. Эта же незнакомка оставалась молчаливой. Она не проронила ни слова, она покорно слушала его, пока из ее глаз безвольно стекали слёзы. Но это не было плачем, они просто обрамляли ее лицо, были там, на своём месте, словно это теперь ее постоянное украшение, вместо ее любимых серьг, вместо ленты в волосах, вместо кружева на платье. Она сломлена, как же она была сломлена. — В моих силах не многое. Признаться честно, у меня нет никакого плана. Но я буду делать все возможное, чтобы помочь тебе. Я буду приносить тебе еду, возможные лекарства. Ты и сейчас должно быть голодна… Он изучающе посмотрел на неё, но не встретил ее взгляда. Она опустила голову, и он понял, что она рассматривала свои руки. Ее чистые руки. Катя даже слабо покрутила ладонями сложёнными на своих коленях, глядя на них так долго, что он почувствовал себя неловко. Нужно было отвлечься, нужно было не гадать о чем же она думала, когда поняла что он вымыл ее натруженный руки пока она спала. Он не был готов говорить с ней об этом. Это было бы неуместно, говорить ей о своих мотивах, о своих… нежных чувствах. Но ещё более тяжко было сообщить о тех мотивах, которые от него ожидала Шефер. Поэтому он начал тараторить: — Я могу попросить подать завтрак, ты выглядишь очень истощенной, это пойдёт тебе на пользу. Да, точно. И ты должно быть испытываешь жажду. Кувшин я разбил, там было немного воды… Но я найду что-то, возможно горячий чай будет более уместен. Он говорил это уже скоро отвернувшись от неё, чувствуя при этом как жаром горит его лицо. Его глаза беспорядочно бегали по комнате, взъерошенный затылок ощущал на себе ее взгляд. Он точно знал, что она смотрит на него, но был слишком неуверен в своей готовности увидеть чем был наполнен ее взгляд. Его трость стояла, опертая о тумбу у стены. Пока он направлялся к ней, можно было заметить что он едва хромал, его походка была как никогда твёрдой, что сильно разнилось с его тихим неуверенным голосом. — Я пойду найду кого-то из домашних. Стоило ему едва сделать шаг к двери, как путь ему отрезал ее голос, пригвоздив его к месту. — Зачем вы здесь? Голос ее был серьёзен, лишён дрожи, но все же сквозил ее утомленностью. Короткий вопрос подтвердил его опасения. Он должен признаться, он должен сказать ей всю правду, и это выбивало землю из-под ног. Все что было в эти три месяца лета должно обрести воплощение в его словах. Все что он совершил, все его тайны, все его перемены, все его чувства к ней. То в чем он не признавался даже себе самому даже в дурмане опиума, даже в бреду алкоголя, даже в отчаянии когда он наблюдал за тем как она привязанная, босая, купленная плелась за каретой в новую жизнь. Он не мог признать себе что это было, ведь то что он нынче стал к ней чувствовать, было не похоже на все что он встречал в тенетах глупой, пустой, бесцельной, ничтожной жизни в которой он застрял уже так давно, в болото которой сам добровольно провалился. То что росло в нем при виде этого обездоленного несчастного ангела было чем-то, что напоминало ему о юности, оно пахнуло свежестью, молодостью, полнотною жизни, он чувствовал словно возвращался во времена которых у него никогда не было. Которых он был лишен столкнувшись с правдой своего окружения. Узрев мир, и то каким он может быть требовательным к людям, Гриша осознал что за честность — могут наказать, добрые дела — не принесут тебе много пользы, любовь — это лишь фасад, лишь пурга в глаза, доказательством тому были тихие печали матери и громкие забавы отца. Стоило ему это осознать еще в глубоком детстве, как жизнь предстала ему простой и ясной в большей своей части. Ключ к понимаю жизни заключался не в философии и поэзии — что так прельщали ему в юных годах, а в связях и в общении с нужными товарищами, с людьми которые для тебе полезны. Женщина была не кем-то таинственным и прелестным, кем-то ради кого можно было совершать подвиги, как в романах, нет, — женщина была одним из лучших орудий испытанного уже наслаждения. Залог счастья не свобода и здоровье, а деньги и власть, признание, превосходство, разврат, эгоизм, наслаждение. Вот правда жизни которой он следовал, вот то чему его научили. Стоит покапризничать и получишь любую игрушку, стоит добавить чуть больше лести и тебе шепчут слова любви между поцелуями, стоит начать курить и пить вино — совесть забьется в тень, а ты почувствуешь облегчение, стоит обмануть и ты уже герой. И когда он повстречал ее, Катюшу, он был настолько укоренен в своей уверенности по поводу всего в этом мире, настолько поглощен искушениями которыми жил последние года, со своего переезда в Петербург и позже с поступлением на военную службу, что сразу попался на крючок ее недоступности. Это вызывало в нем недоумение, это стало для него загадкой. Страсть к ней сплелась с трудностями которые окружали его в тот момент и он дал слабину. Он ведь знал, что ему нельзя было задерживаться в Нежине, что нужно было поскорее отправиться из Червинки, получив при этом удовольствие лицезреть как папа не находит слов презрения, чтобы кинуть их в сторону сына у которого георгиевский крест на груди. Но когда еще и удачно встретив Наталью Александровну, резона возвращаться в Петербург у него уже не было, он окончательно погряз в этом — Катя стала дня него неподъёмным якорем, тянувшим его к неизведанному доселе дну. И он горел в своем желании, тлел в своей ревности, и лишь когда ее забрали возродился в пепле своего отчаяния. Стоило ей исчезнуть, он увидел это, увидел этот зеленый росток проросший из мертвой земли его темной души. Вот откуда пахло этим, вот откуда несло этой свежестью и молодостью. Зеленые листья были слабые, если бы ветер бушевал в глубинах души, то сорвал бы все их к чертям, но корни… Корни выворачивали его наизнанку, стремительно перерывали всю почву, мучительно оплетали его сердце, стискивали его в своих крепких оковах, выбивая из него крик и плачь, заставляя его ехать, нестись на встречу неизвестному, заставляя говорить, договариваться, приказывая меняться, сводя его с ума от раскачивания, заставляя его спасать. И вот он был здесь, стоял напротив нее… Честный, готовый на добрые дела и безвозвратно, безответно, и так болезненно в нее влюбленный. — Катенька, мои мотивы… Но он был прерван на полуслове. — Мне нужно знать не ваши, а ее. Зачем вы здесь? Она слабо обвела рукой комнату, подкрепляя свои последние слова, пока Григорий пытался проанализировать причину того, от чего Катерина вдруг пошла на контакт, в ее словах не чувствовалась фальшь, или попытка водить его за нос, она вдумчиво задавала вопросы, но почему тогда он так ярко слышал в ее голосе обреченность? Он глубоко вздохнул и опустился в кресло на котором провел эту ночь, более не было возможности оттягивать этот момент, нужно просто смириться и подготовиться принять ее реакцию на то положение на которое он их обрек. — Я прошу тебя выслушать меня, не перебивая, Катя, прошу тебя, это очень важно. Мое присутствие здесь не беспричинно, как ты могла заметить я не оказался бы здесь без согласия… Лидии Ивановны. Она едва заметно кивнула, все так и оставаясь сидеть на кровати, свесив ноги с высокой перины, ее запачканные ступни висели в воздухе, из-за того что она не доставала до пола. Он немного задержал на них взгляд, а опустив глаза ниже заметил что прямо под ее ногами лежало несколько осколков кувшина. — Для того, чтобы я смог в дальнейшем помогать тебе, ты должна будешь подыграть мне. Прошу не прерывай меня, дай мне закончить… — он остановил ее сразу же, когда увидел на ее лице недоумение и слегка приоткрытые губы уже готовые задать разочарованный вопрос. — Мое присутствие здесь обусловлено некой договоренностью с Лидией Ивановной, — он все тянул и тянул, и так тошно становилось ему от этого, что он сам у себя уже вызывал раздражение. — Я условился с ней на почве, как она думает, нашей обоюдной ненависти к тебе. Григорий перевел на Катю взгляд, доселе разглядывая как горизонт становился все светлее за оконной рамой. Она выглядела до странности беспричастной, словно ей не было никакого дела до того, что здесь происходит, и она лишь из приличия все еще слушает. Но он ошибался в своих догадках, если бы он мог чуть ближе подойти к ней и глубже заглянуть в глаза, то там можно было бы с легкостью прочесть это — ее смирение, ее принятие того, что жизнь ненавидит ее, а отчаяние выбивает воздух из легких, что она вдруг поняла, что тот кто держал ее в вечном напряжённом страхе, самый бесчестный, тот при виде кого она замирала как напуганный зверь, становится последней надеждой на спасение. И когда их глаза встретились, он увидел, что она уже знает, что он сейчас собирается сказать. — Она думает, что в этой комнате я издеваюсь над тобой. Слова повисли в воздухе, медленно просачиваясь под кожу, проникая в легкие, и оседая на сердце пепельным осадком. Он сделал это, он сказал ей, в ответ она прикрыла глаза, от чего с ее ресниц сорвалась последняя в этот день слеза, после этого он четко помнил, что она стерла с щек мокрые следы, и до последней секунды что он видел ее в этот день, они оставались сухими. — Поэтому я и прощу тебя неким образом подыграть мне. Она не должна видеть тебя в здравии, в хорошем расположении духа, по крайней мере после встреч со мной, думаю тебе будет не сложно воплотить это, — горечь осела у него на языке уже со знакомым вкусом, — учитывая… нашу с тобой историю. Это все для того, чтобы Лидия никаким образом не узнала о том, что я делаю тебе благо, потому что это без промедления может прекратиться, а возможно только усугубит твое положение, если эта… женщина хоть что-то заподозрит. — Когда вы говорите, что должны издеваться надо мной, — она остановилась на полуслове, словно подбирая нужное выражение, — вы имеете ввиду… Он смотрел на ту, которой мечтал обладать со дня когда встретил ее повзрослевшую на домашней кухне; ту, которую так часто и так страстно пытался соблазнить; ту, чье тело силком уже успел изучить, он знал на вкус ее губы, он помнил на ощупь ее бедра, он знает какого это сжимать в руках ее тонкий стан. Но сегодня впервые эти воспоминания не вызвали в нем теплого трепета, не заставили кровь бегать по сосудам, не велели ему желать продолжения. Сейчас зная, что он уже знаком с ее телом, он чувствовал, что даже не может вымолвить в ее сторону прямые грязные слова вульгарной правды. — Помнишь, я предлагал тебе снять комнату в Нежине, куда бы ты переехала? Тогда ты все верно поняла. Она выглядела опустошённой, ее плечи опустились, голова поникла. Он не понимал. Ее сегодняшнее поведение настолько разнилось со вчерашним, что он был погружен в замешательство. Вдруг Григорий услышал слабый шелест, нет, это был шепот с ее сухих губ, но как бы он не старался — не мог разобрать ее слов, так тихо она шептала, словно молитву. Он напряг слух, отчего-то уверенный, что ему нужно услышать что скрыто в ее тихом голосе, он был готов даже встретить там ее проклятья. Но его слух уловил другое… Нечто чужое и отдаленное. Глухие тяжелые удары… Нет, это были шаги. Такие увесистые, словно кто-то равномерно сбрасывал тяжкие мешки прямо за дверью. Комната была последней в этом коридоре, и с каждым тяжелым грюком чьих-то ботинок было понятно, что человек направляется именно к ним. Григорий вскочил, чувствуя как сердце сигает в груди, его взгляд уперся в Катерину, и он заметил, что она так же взбудоражилась, отличие было лишь в том, что учитывая по тому как она замотала головой, Катя узнала кому принадлежали эти шаги. Она уперлась руками по бокам от своих бедер, приготовляясь спрыгнуть с высоты перины, все ее внимание было сконцентрировано на двери, от чего он понимал, что, скорее всего, по ту стороны стены находится человек, который непосредственно причастен к ее сокрушенному состоянию. Его гложило противоречие желания поскорее взглянуть в глаза тому человеку, что собственными руками причинил Кате боль, и протест души от мысли что вскоре придется ее покинуть. Но в следующий момент случилось несколько вещей — Катя предприняла попытку скатиться с кровати, чтобы достать ослабшими ногами до пола, глаза Григория расширились, когда он вспомнил об осколках у подножья, и он в миг сам того не осознавая сорвался с места, его тело реагировало скорее чем разум. Поэтому он уже остановился у кровати, носком ботинка отталкивая битую глину, когда с его губ сорвалось тихое: — Стой. Время текло словно патока, когда он ощутил подле себя Катерину. Крепко держа ее предплечье, Григорий видел как от его учащенного дыхания слегка взлетала тонкая прядка ее волос, настолько он оказался близко к ней. — Осколки, — прошептал он ей в лицо. Она смотрела на него закинув голову, глаза распахнуты, а он ждал… Ждал такого привычного, столь предполагаемого, но его не было, даже тени страха не проскользнуло в ее глазах. Он был поражен, Червинский был настолько оглушен, что был лишен возможности отпустить ее руку, отстраниться, сделать хоть что-то. Он просто смотрел, он вглядывался и не мог поверить, а потом он сокрушился, окончательно потерял рассудок, стоило ей сказать: — Я согласна, — ее шепот был так близок, — если вы облегчите мою участь в моем служении Лидии Ивановне — я буду вам благодарна. Он свихнулся, сбрендил, сошел с ума, он окончательно обезумел. Видно он уснул, видно ему это видится, видно каким-то случаем в его старые добрые леса кошмаров забрел путник в обличии мечты-сновидения. Кто это? Кто это рядом с ним? Кого он почти прижимает к своему боку? Чьи это кроткие глаза, блестящие чистотой незамутненного рассудка? Он надеялся на ее благосклонность, но зная ее нрав, Григорий был уверен, что она скорее повесится чем… Впрочем. Он знал, что вчера произошло. Но эта перемена в ней, она била его, она ломала то последнее, что оставалось и от него прежнего. Она была в отчаянии раз уж согласилась. Она была в безысходности. — Григорий Петрович, — ее тихое обращение к нему смешалось с первым громким стуком в дубовую дверь, стучали так словно молотом по наковальне, но он слышал только ее приглушенный голос: — Я согласна на ваши условия, я сделаю все, что в моих силах, чтобы она поверила нам. Ее робкое «нам» пульсировало у него в голове с каждым громким стуком, что учащался и учащался, пока она быстро шептала ему свое утверждение на их положение. — Хорошо, — он кивнул в довершении своего короткого ответа, но звучал он отсутствующе, ведь был абсолютно поглощающе заворожен. Он чувствовал как между ними на долю мгновения повис момент, в котором они смотрели друг другу в глаза, столь краткий промежуток между временем когда вновь нужно будет моргнуть. Их взгляды переплелись, его пальцы слегка дрогнули, обвитые вокруг ее предплечья, но дела ему до них не было. Он видел лишь, как за долю секунду до того как ее веки дрогнули и момент разрушился, в ее море горечи, на вершине очередной бушующей волны, блеснула белая пена доверия. Исчезла быстро, как и появилась, но он точно знал… Он увидел и закрыл глаза. Покрасневший, он отпустил ее руку, борясь с эмоциями, ведь в его душе зеленый росток только что дал первый цветок. — Войдите. — его голос слегка дрогнул, но его услышали. В замочной скважине заворочался ключ, а он наконец-то открыл глаза. Катя отошла, она стояла к нему спиной, и как только дверь начала отварятся, неожиданно для него рванула с плеча рубаху, та не опустилась слишком низко, но достаточно оборвалась, чтобы оголить ее плечо. Он мысленно похвалил ее, осознавая что пути назад нет, игра началась, но теперь он с Шефер был там не единственными фигурами. На пороге появился хмурый палач, как Григорий называл его в своих мыслях. Захар. Тот без особого интереса оглядел их, останавливаясь на Кате. — Пани велела с утра, как можно раньше, отправить ее на поле, — коротко объяснился он, взгрузив затем на Червинского свой мрачный взор. — Давай, Катька, пошла, — продолжил управляющий. И она подчинилась, слабо поплелась к двери и он знал, что она больше не обернётся к нему, так было нужно, но все же, то что поселилось в его душе, молило увидеть ее лицо еще лишь на мгновение. Когда она подошла ближе к Захару, тот толкнул ее в спину, подгоняя скорее переступить порог. И Григорий не сдержался. — Покормите ее сначала, — он умолк, но быстро нашел чем оправдать свой порыв, — смотреть мерзко на ее кости. — Но пани не приказывала… И она обернулась, выглянула из-за широкой спины Захара, встретилась с ним взглядом, и кажется на ее лице промелькнуло неверие. — У меня с твоей пани свои резоны, если что передай многоуважаемой Лидии Ивановне, что это моя небольшая просьба. Подавливая желчь покатывающую к горлу, он перевел взгляд на Катю, Григорий собрал в своем сердце всю ненависть, что копилась в нем по отношению к Шефер, и направил ее в нужное сейчас русло: — Мужчины не собаки, на кости не бросаются. Палач угрюмо кивнул, дверь захлопнулась. Григорий остался наедине, но не в одиночестве, ведь он был в компании ликования от того, что в последний момент увидел в Катиных глазах благодарность.