Ты скоро меня позабудешь

Григорий замер и не мог прогнать громкие слова внутри себя о том, почему время текло такой липкой патокой? Почему он не шевелился? Почему она делает это, почему она так сильно хочет отобрать у него единственную радость? Себя. И почему именно тогда, когда он понял, что для удовольствия ему достаточно ее благополучия, а для утешения — пары лучистых глаз, которые бы, ради исключения, в этот раз не блестели слезами? Десятки сумбурных, суматошных, отчаянных мыслей в голове смешались в громкую какофонию, а может быть, и в неразборчивый полушопот. Нога кольнула, откликаясь в бедре тенью судороги. Он ведь когда-то был такой как она в этот момент. Вот так же, в дрожи и поту держал оружие. Держал его так крепко как мог, цепляясь за него в надежде спасения от страха, спасения от смерти, только он — тела, а она — души. Червинский все ещё помнил это чувство, оно покидало его слишком редко, только в самые радостные повороты жизни, а так оно стояло за плечом и молчаливо давало о себе знать. Ведь там, в сырой глубине окопа, дуло револьвера, «своего», а совсем не вражеского, на какой-то момент почти поднялось к голове. Он не позволял себе забыть это. Тыкал себя в это носом, как провинившуюся животину, заставлял нюхать свое малодушие, свою готовность на какой-то момент проститься с жизнью. Быстро и глупо, но не больно, а легко и трусливо. Так как он привык жить. Только потом дуло примяло пыльную штанину, только после мысли о смерти Гриша осознал, что не смог бы, и нажал на курок. Он видел слишком много хороших, стоящих, но в то же время таких дешёвых прелестей жизни, что никогда не сумел, не нашел бы достойной причины это сделать. Просто не решился бы, просто был бы уверен, что жить лучше и правильнее, что предпочел бы лишиться ноги, остаться калекой, но чувствовать свободу мартовской ветреной погоды, слышать волнующее благозвучие музыкальных нот, принимать вкус табака на губах и сластолюбивое прикосновение женской руки на груди. Ведь все в его прежней жизни было лучше смерти, даже то, что он предпочел бы никогда не помнить. Ровно поэтому, после своего личного, дарованного самому себе второго шанса, он проживал каждый день словно торжество и праздничный пир. Подливал себе в бокал самодовольство, закусывая при этом шальным моментом свободы. Он кутил, наслаждался, радовал свои мимолётные или глубокие желания на всю катушку. Брал то, что хотел, выбрасывал то, что не нужно, врал, хитрил, но все же, в кои-то веки не боялся, не думал о чувствах других и об их воле, не думал о чужих мыслях и суждениях. Он стал героем, важным человеком, Гриша стал тем, кем он есть. И он был им, был им даже когда повстречал Катю, ведь тогда воспевал только свое животное ощущение голода к ней, свое к ней желание. Он был им этим летом, когда в морозной сырости ночи пустил пулю в невинного врага, чтобы спасти себя. Он был таким семь ночей назад, когда вколачивался в привычное, но такое неправильное тело жены, втягивая при этом носом запах той, которая ему приносила больше удовольствия. Он был им даже ещё этим утром, когда в первую очередь рассуждал о том, что он мог упустить, если не придаст этому письму должного внимания. Он был им, был и оставался собой, ровно до этого момента. Червинский понял, что никогда не сможет стать прежним, ведь сейчас он мог с уверенной, стойкой точностью признать, что слышит внутри голос истинных чувств к девушке с ножом в руках, и этот голос говорил ему о ней, о ее чувствах, о ее жизни. И никакой второй голос, который возможно говорил бы Григорию о себе не осмеливался перебивать первый. И только когда он понял это, только когда действительно это признал, время возобновило свой ход, чтобы навсегда лишить его той, что подарила совсем новое, но всецелое, необъятное желание жить для кого-то кроме себя. Жить для нее. Для Катеньки. Она, кажется, его совсем не замечала. Она просто не могла увидеть его застывший силуэт, за яркими, хоть и короткими вспышками счастливых дней своей жизни, которые обрушились на нее последними воспоминаниями, последним хорошим и добрым мгновением, перед тем как она освободится. Катя молилась, но не боялась. Она не знала, что будет дальше, но почему-то была так уверена в благоприятности, в упоительности грядущего, что даже приняла немного пугающую неизвестность. Это будет конец, возможно она упустит ещё несколько счастливых моментов бытия, возможно никогда не узнает, что такое быть действительно неомраченной, а благословленной судьбой, но это ничего. Это послужит хорошей жертвой томительной желанной свободе. А короткая жизнь, все так же пролетает в мыслях, словно кто-то прытко и живо листает однотомник, да так стремительно, что чуть ли впопыхах не вырывает страницы. Среди множества цветных пятнышек, она удивляется, что может уловить одно горько-сладкое воспоминание. Совсем не старое, как и большинство из ее памяти. Воздух пахнет свежестью утреннего дождя, а за окном так славно напевают соловьи где-то в мокрых деревьях. Мчит карета, но постепенно, плавно и так волнительно тормозит. Душу переполняет восторг, который заставляет умилительно улыбаться и трепетно дрожать. С кареты выходит долгожданный человек. И она узнает его по множеству картин и по рассказам крестной. Григорий Петрович Червинский вернулся домой. Катя из воспоминания теряет воздух из груди, но в тот же момент удивляется своему смущению. Когда она видит объятия сына и матери, то не может не приложить холодные ладошки к щекам и быстрыми шажками поспешить на кухню, чтобы, сама того не зная, ждать. Ждать его. Там, на кухне. И почему-то думать о том, как благородно на этом мужчине смотрится военный мундир. Сейчас же, чуть крепче сжав в кулаке мокрую от пота рукоятку ножа, Катя не чувствует к этому воспоминанию отторжения, как и к этому человеку тоже. Внезапно, она ему все простила, внезапно она захотела его поблагодарить. Ведь если бы не его появление, она бы не решилась, она бы все продолжала искать смыслы во вчера, сегодня и завтра. Пыталась бы убеждать себя, что во всем можно найти здравое звено чего-то похожего на благополучие. Сейчас же она точно знала, что это невозможно, и все благодаря появлению в этой комнате человека, которого она в последний момент вспомнила именно в военном мундире, который прибыл в отчий дом в начале мая, чтобы украсть ее первый поцелуй, а через несколько секунд и ее жизнь. Дело оставалось за малым. Глубокий надрывистый вдох, и она отрывает кончик ножа от живота, но только чтобы сильнее им замахнуться. Когда он видит это, то больше не стоит на месте. Придя в себя, подпитываясь неиссякаемым отчаянием, чувствуя страх перед потерей каждой возможной секунды, Гриша срывается на бег. Шаги тяжелые, громкие до такой степени, что под резкую дрожь огней фитильков Катя оборачивается и замечает. Ровно перед тем мгновением как он хватает ее в объятия, возвращая ту в мир, где он не представляет себя без нее и из которого она чуть ли не ушла, Катя понимает, что теряет то прекрасное ощущение забвения, которое почти получила и которое практически спасло ее от того, что было для нее так мучительно. И теперь, как только его руки коснулись ее, как только обхватили дрожащие плечи, она выпускает наружу во всем своем ужасе обреченный горестный вопль: — Нет! Григорий, крепко сдерживая Катю, выдергивает из горячей грязной руки нож, хватает его прямо за острие, понимая, что лезвие нещадно режет кожу ладони, но все же с отвращением откидывает его в сторону так, что тот закатывается куда-то под высокие ножки кровати. Лишь бы не видеть, лишь бы подальше. — Нет! Нет! — снова мучительно выкрикнула она, превращая слова в безутешные истерические слезы, — Нет! Что вы сделали? С большими усилиями своего изнеможенного тела, Катя пытается вырваться, толкает чужие руки, бьется, выплескивает все, что поднялось на душе, крепко сжимает кулаки, чтобы ударить Григория по плечам и груди. Досадой наполнен каждый ее недовольный возглас. Он становится свидетелем ее потери контроля, он становится прямым участником этого процесса. Гриша жмурится, со всех сил стараясь удержать свое здравое сознание при себе, в то время как ее всецело поглощающее безумие словно по воздуху передается ему. Его ладонь кровоточит. Почему в каждой их встрече так много крови? Почему они словно обречены на это? Багряный отпечаток ладони пропитывает ее грязную рубаху, он крепко стискивает ее с своих руках, он не может назвать это объятьями, это что-то дикое, он словно борется с лебедем, который во всей мощи хлыщет его белыми перьями по лицу. — Нет! Только не Вы! Только не это! Катя с жуткой животной злобой бьет его куда только может достать, посвящает всю себя этому чувству, словно готова отдать все что осталось от ее изнуренного, изнемогшего тела на прихоть того, чтобы сделать ему как можно больнее, разрушить не только его тело, а и душу. — Лучше умереть! Никогда! Только не это! — ее крик сопровождается бесполезными попытками вырваться. — Катя… Катюша, прошу успокойся. Но его просьба меркнет в новом плаче. — Что это за комната? Пустите меня! Ненавижу! Пустите! Дайте… Дайте мне нож! Червинский не находит, что ответить, все, что он может — это давиться от комка в горле, словно превратившего его в немого. С трудом он обхватил ее с еще большим усердием, даже наплевав на то, что это приносит ему непосильное ощущение несчастия. Она скребёт по его груди ногтями словно железными ножами, в один миг рвя под напором ткань его рубашки, на коже остаются неглубокие, но ощутимые царапины. Она бьет его лицо раскрытыми ладонями, так что горят подушечки пальцев. Он шипит, в отчаянии находя слова: — Я не желаю тебе зла! Я пришел помочь тебе! — Лжец! Лжец, лжец! Я не вытерплю это! Я знаю, зачем вы пришли. Она награждает его пыткой боли, за то, что он отобрал у нее возможность на свободу, за то, что он разрушил ее жизнь, но еще больше наказывает его за то, что не дал ей уничтожить ее окончательно. Эгоист, будь он проклят, должно быть он даже это хочет сделать собственными руками. — Катя, хватит… К его горлу подкатывает тошнота, грудь горит от обрушившийся на него ярости, словно в Катерину вселился демон, словно своей греховной попыткой лишить себя жизни, она впустила в душу частичку Преисподней. В попытке перехватить ее руки, он почувствовал, как ее колено вдавилось с старую ноющую рану бедра, от этого его тело накрыла такая резкая волна боли, что перед глазами замелькали темные пятна вперемешку с видом ее гневных слез. Звук ее леденящего душу плача утих в его голове, оттого что в ушах появился равномерный писк, он словно окунулся в контузию, как на военном поле. — Катя, пожалуйста, ты сейчас убьешь меня… Слова сорвались с его губ паническим вздохом. И она вдруг замерла, застыла, тяжело хватая грудью кислород, его бледная мольба подействовала на нее словно ушат воды. — Нет! Нет, умереть должна была только я! Было невозможно распознать, что скрывалось в ее голосе, казалось, это был оглушительный крик о сокрушительным горе, произнесённый совершенно не тем человеком, той, кто не должен был такого испытать. Она этот крик почти прошептала, что вознесло ее слова в крайнюю степень безумства. А в следующий момент она обмякла. Напряжение выскользнуло из ее окончательно ослабших мышц, принося болезненное облегчение им обоим. Ему на замену приходят бессильные слабые слёзы. Григорий опешил, невыносимый жар в ноге заглушился ещё более невозможным потрясением его души. В его жилах сейчас бежал сплав адского адреналина и полной беспомощности. Пытаясь хоть как-то заглушить гулкое биение сердца, он отяжелил взглядом своё спасение и свою погибель, что теперь полулежала на его груди, все еще прижатая к нему, кажется, его руки свело спазмом, он не мог их разомкнуть, не мог позволить себе отстранить ее от себя. На ее лице его кровь, но она смывает ее слезами, которые стремительными дорожками стекают по ее подбородку, щекам и шее. Телом она казалась живее морского шторма, но ее душа… Остекленевшие глаза были бездушны так, словно ее разум покинул тело, словно она была далеко, на распутье своего сознания. Он словно смотрел на призрака, на фантома. Затем ее невидящие глаза закрылись, и в этот момент он осознал, через что они только что прошли. «Спасите невинную душу» Отголосок потустороннего голоса всплыл в памяти, казалось, что это был голос с небес, казалось, именно в этот самый момент его окутало прозрение, каждую клеточку тела затопила мгновенная волна приближающая к чему-то до этого ему непостижимому, меняя этим его существование на этой земле на «до» и «после». Ошеломленный, кожей он ощущал воспаленный жар ее тела, подрагивающего на его груди, но душой, своим просвещенным в этот момент сознанием, он встретил ее потерянную, сломленную, в последний момент спасенную от непоправимого душу где-то далеко от поместья Лидии Шефер. Он встретил ее в неизведанном до этого пространстве, и у души этой был вид ангельского ребенка, только крылья его были обожжённые, с кровавыми следами судьбы на них, и плавно опадающими очерненными перьями. Григорий ужаснулся, когда увидел следы собственных рук на них. Он вдруг понял, что сам когда-то подпалил ее крылья, сам со зверским коварством вырезал из них куски, сам щипал белесые перья, но голубые ореолы ангельских глаз смотрели на него во всепрощающей мольбе, а губы шептали лишь одно «спасите невинную душу». И он понял, понял в чем его смысл, он смотрел, слушал и осознавал. Он сделает все, он положит всю свою жизнь на это, на ее спасение. Это его путь с искуплению, это начало его души, это станет непоколебимой основой его сущности, далекой от тела, той что возвышается над всем земным. Он без зазрения отдаст все, пожертвует всем для спасения души и тела Катерины Вербицкой, крепостной, воспитанницы своей матери и потерянного ребенка с окровавленными ангельскими крыльями. Когда провидение покинуло его, возвращая его на пол богато уставленной комнаты, он все еще чувствовал откуда-то сверху блаженный свет, освящающий два прижавшихся друг к другу силуэта. Он вновь ощущал невесомую тяжесть ее тела, и в этот же момент ослабил хватку, не сдерживая ее, а просто прикасаясь к ней воздушным объятьем, испытывая от этого соприкосновения такое благоговение, которое никогда не ощущал, ступая на порог церкви, хоть и должен был. Григорий не сразу осознал, что не сдерживая Катерину, та все еще лежала, зарывшись носом в его растерзанную на груди рубашку. Встрепенувшись, он слегка отстранился, придерживая ее за исхудавшие плечи, только чтобы заметить, что ее голова без поддержки понуро упала вниз, словно у кукольной марионетки. Тревога вновь показалась из тени в его груди. — Катенька? Он не узнал свой голос, таким он казался чистым в этот момент, произнося ее имя до этого столько раз, он еще никогда не использовал такую интонацию голоса. Ее имя, прозвучавшее с его губ, было лишено грязи, злости, вожделения, трепета. Оно звучало как обращение к Господу, как тихая молитва в ночи, как обращение к новорожденному, как забота и преклонение в самом чистом виде. Но ответа не последовало. Чувствуя, как сердце вновь набирает скорость, он аккуратно положил ее к себе лицом, держа в руках так бережно, словно сокровище. Ее глаза закрыты, лицо расслаблено и лишено признаков жизни, тело обмякшее, совершенно неузнаваемое, если сравнить с мгновениями ранее, когда оно было наполнено такой силой и злобой в момент, когда Катя выбивала из него всю дурь. Задержав дыхание, он быстро приложил два пальца к ее шее, замирая, боясь не услышать отдачу, боясь прикоснуться к остывающей коже и почувствовать только твердость, без капли движения, без капли жизни. Но облегчение забилось в висках, когда он услышал сначала один толчок, а спустя еще повторный, и затем снова и снова. Он держал пальцы на ее артерии на протяжении ровно семи ударов ее сердца, медленных, слабых, но все же ощутимых. А на восьмой он, собрав всю силу, подхватил Катерину на руки, держа под шеей и коленами, и пошатываясь, не спеша поднялся на ноги. От ранения в ноге по всему телу прошли огненные спазмы боли, но он не обращал на это внимание. Это не важно, важно лишь ее спасение. Не раздумывая, он опустил ее на холодную, устеленную богатыми тканями кровать. Как само разумеющееся, бессознательно он принялся подкладывать под ее голову подушки, при этом каждое его прикосновение было продиктовано аккуратностью, он касался ее отяжелевшей головы так бережно, что даже не запутался пальцами в ее всклокоченных волосах, он делал это так, словно каждое лишнее телодвижение могло ей повредить со стократной силой. И когда он поправил ее свисающую с края постели руку, положив ту ей на живот, он отстранился и, кажется, впервые осознанно вздохнул. Ненадолго позволив прикрыть свои глаза, он стоял возле кровати, ощущая в ладонях дрожь, а на лбу капли пота. Протянув руку к лицу, он намерился убрать холодящие кожу капли, но как только сделал это, почувствовал пекущее жжение в ладони. Взглянув на свою руку, он увидел что она рассечена, и алая рана уже обросла по бокам запекшейся кровью, но самый центр был еще живой и слабо кровоточил, пот попал прямо на разрез, и он уставился на него, наконец-то в полной мере осознавая, что только что произошло в этой комнате. За окном солнце уже закатилось за горизонт, прекратив своим светом подчёркивать и так багряное убранство комнаты. В свое право вступили свечи, освещая все мягким уютом, который в этот момент для Григория казался просто абсурдным. Он прекратил вслушиваться в ощущение дискомфортного зуда в ладони и перевел внимательный взгляд на Катерину. Она все так же лежала на кровати, ее грудь равномерно вздымалась под грязной рубахой, дыхание нормализовалось и, казалось, она уснула, так и не очнувшись от обморока. Бедное, бедное существо. Он взглянул на ее черты, и ни в одной из них не узнал прежнюю девушку, за которой с таким интересом наблюдал в стенах своего отчего дома. Безусловно, она изменилась. Ей пришлось измениться, у нее не было выбора, никогда его не было. Но еще каких-то несколько месяцев назад она принимала все принятые за нее решения с наивной благодарностью, это было для нее ежедневной жизнью на протяжении восемнадцати лет, но матушка всегда желала ей только лучшего, сама не понимая, на что в будущем обрекает свою воспитанницу. Ведь кто знает? Ведь может быть, было бы лучше отдать осиротевшую кроху в семью к крепостным, может быть, она бы не лежала здесь сейчас с исполосованной спиной, совершенно обессиленная, может быть, ее ладонь сейчас не покоилась бы на том месте, куда она только что прикладывала оголенное острие ножа. А может быть, ее и вовсе уже не было бы в этом мире, напомнил себе Григорий, почему-то вспомнив опухших угловатых крепостных детей, прячущихся в юбках матерей, которых он встретил во дворе поместья Шефер. Но поменялся не только ее вид, сменился взгляд, которым он на нее смотрел. После всего, что он увидел в последние несколько недель, он позабыл, каково было смотреть на нее тем взглядом, тем, которого она так страшилась, тем взглядом, который сопутствовал бурлящую кровь желания в его жилах. Взгляд охотника, взгляд зверя, взгляд голода. Сейчас, смотрев на ее лицо, он не видел нежные розовые уста, он видел, что ее губы пересохли и посерели от жажды, вызывая в нем желание напоить ее кристальной водой; он не видел румяные упругие щечки, он видел впалые и покрасневшие от солнца скулы, которые заставили его обозлиться на себя за то, что он не привез с собой какой-либо еды; смотря на ее волосы, он не думал, как ему хочется зарыться в них руками, он представлял, как смог бы с легкостью и радостью вырвать косы из высокой прически Лидии Ивановны. К горлу подступил ком, его разрывало чувство ярости и безграничного сожаления. Дрожь в руках настолько усилилась, что он схватился за столб полога, лишь бы прямо сейчас не сорвать дверь с петель в опочивальню хозяйки имения, и… Приказав себе усмириться, он снова посмотрел на Катерину, в этот раз замечая, что ее лицо и рубаха были в его крови. Мокрые дорожки слез засохли на ее загорелом, чумазом лице, пугающим образом разбавляя следы его крови. Он не мог на это смотреть, это нужно убрать, нужно поскорее убрать доказательства того, что он чуть ли ее не потерял, что он мог ее не спасти. Григорий вдруг вспомнил о кувшине и полотенцах. Он уже двинулся в сторону уборной, как вздрогнул от того, что боится оставить ее наедине. Уперевшись взглядом в стопку упавших на пол полотенец, он обернулся через плечо, пытаясь подавить это неприятное волнение, этот страх снова увидеть ее с ножом в руках. Но она все так же лежала на кровати, в слишком ровном положении, так словно… Словно она… Он не хотел заканчивать свою мысль. Вдохнув полной грудью, он быстро зашел в ванную комнату. Кувшин стоял там же, где он его и оставил, резко схватив его, Григорий понял, что вода уже окончательно остыла. Видимо, прошло уже немало времени. Он сейчас не понимал, что такое время, все происходило так быстро, но в то же время они оба столько пережили в этот короткий отрезок времени, что воспоминания о том, как он был в этой комнате, были такими далекими, словно из прошлой жизни. Он случайно поймал свое отражение в полумраке уборной. На лице красные отпечатки ее пощёчин, рубашка лоскутами висит в области груди, волосы торчат в разные стороны, на лбу след крови, а глаза… Глаза. Он не мог собраться с духом, чтобы распознать, что в них увидел. Хватит! Сейчас не до этого. Подхватив на обратном пути с пола душистые полотенца, он вернулся к ней. Все без изменений, только меж бровей залегла небольшая складка, подтверждающая что Катя сейчас точно в мире сновидений, он надеялся, что она не окружена там кошмарами, но кого он обманывал. Он быстро смочил ткань в кувшине и почему-то засомневался, уже протянув руку к ее лицу. Он касался ее далеко не один раз, но сейчас его накрыл какой-то ненарушимый трепет вперемешку с опасением, он понял, что боится. Боится коснуться ее. В голове предстал образ ангельского ребенка, маленькой девочки с ее глазами. Он понимал, что сейчас все его прошлые прикосновения причиняли ей страдания, делали ей больно, наполняли ее несчастием и тревогой. Ему казалось, он умрет на месте, если это повторится. По его спине пробежали мурашки, мурашки от ужаса осознания насколько он переменился, он чувствовал себя по-другому, он никогда так не страшился прикоснуться к женщине. С протянутого над ее головой полотенца капнула вода, капелька приземлилась аккурат на ее щеку, стекая вниз к багряным следам, смывая ужасы пережитого буквально четверть часа назад. И это принесло ему успокоение. В следующий момент, придерживая ее голову с одной стороны, он стер самый яркий след с ее лица. Полотенце окрасилось кровью и пылью полей, оно постепенно впитывало в себя ее слезы, смывало с ее лица беспокойство, разгладило складку меж бровей. К крыльям ангела кто-то с нежным трепетом пришивал выпавшие перья, исцелял раны и залечивал ожоги. Его сердце успокаивалось с каждым очищенным кусочком ее кожи. Покончив с лицом, он слабо улыбнулся ее веснушкам, вновь огорчился свежему порезу на ее лице, и замер на момент когда ее губы слегка дрогнули в уголках. Григорий понял, что Катя улыбается сквозь сон. Это наполнило его новообретенную душу надеждой. Он опустил взгляд на ее руки. Откинув грязное полотенце на пол, он взял следующее, вновь окунул в кувшин, немного огорчаясь, что вода была такой холодной, и взял ее ладонь в свою. Сколь хрупкой она была, какой до смешного маленькой по сравнению с его и какой до неправильности мозолистой и запачканной на фоне его никогда не видящих тяжелый труд рук. Ему стало стыдно, и он с особенной бережностью принялся омывать каждый ее палец. Дойдя до безымянного, он и сам взглянул на свой. Золотое обручальное кольцо блеснуло на его мокрых руках. Григорий поморщился, отгоняя непрошенные мысли. Все потом. Чтобы дотянуться до ее второй руки, не потревожив при этом Катерину, ему пришлось обойти кровать и присесть с другой стороны. Он чувствовал себя неправильно, находясь с ней на одной постели. Как часто он представлял себе это, как ярко раньше воображение рисовало ему картинки с подобным сюжетом, но никогда бы он не подумал, что это будет так. От этого вся ситуация снова показалась ему безгранично чужеродной, но его душа была переполнена бдительной заботой, и это казалось так правильно, что он вновь испугался сам себя. Он вытирал грязь с ее ладони, запястья, и он мог поклясться, что не было в его жизни еще более трепетного момента. И насколько этот трепет был лишен вожделения. Теперь, когда ее кожа была чистой, запыленная, погрызенная мышами рубашка, да и еще в алых следах была очень неподходящей. Но он и не подумал снять ее. Эта мысль избегала его сознание. Он осознал, что уже несколько минут сидит около Кати на кровати, не отрывая от нее взгляда, а просто прислушиваясь к своим ощущениям. В ее волосах все еще осталось немного соломы, он заметил, что тянется к ее голове, только когда ощутил, как кончики прядей щекочут ему пальцы. Не сдержавшись, он ласково погладил ее по макушке. Ласка была чужда ему, он редко проявлял ее без выгоды для себя, но сейчас все было по-другому. Он ощутил прелесть возможности искренне заботиться о человеке, и это только крепче укрепило его душевное стремление сделать для нее все, что в его силах и даже больше. Вдруг она заворочалась во сне, он сразу убрал свою ладонь, словно застигнутый врасплох. Она повернулась на бок, ее лицо ненадолго посетила гримаса боли, он и представить не мог, насколько она, должно быть, истощена телом, картина ее кровоточащей спины живо предстала пред его глазами. Его накрыла досада от того, что он никак не мог прямо сейчас облегчить ее страдания. Стараясь не разбудить ее, он поднялся с кровати, без возможности оторвать от нее взгляд. Она поджала под себя колени, издав тихий нездоровый вздох. Катенька… Какой беззащитной она была в этот момент. Поколебавшись одно мгновение, он поднял край праздного бордового покрывала и накрыл ее одной стороной, и после этого она расслабилась, оказавшись в объятьях теплого кокона ткани. Вдруг он почувствовал, как на него обрушилась непомерная усталость, словно на плечах выросли горы, а в глаза насыпали песка. Нещадно захотелось закурить. Он нашел свой сюртук скомканным у ножек кровати, ровно там же в нескольких сантиметрах валялся проклятый нож, черт бы его побрал. В груди с новой силой вспыхнула ненависть к отцу, это было глупо, но в эту минуту Червинский жалел что «дорогой папа» и тут приложил свою руку. Он скорее всего повеселился бы, узнав что произошло. «Эта глупая девка в край запудрила тебе мозги, Гришка, лучше бы ты дал ей сдохнуть». Григорий поморщился от голоса отца, возникшего в голове. Ему срочно нужно было присесть, в голове начинался шторм, по вискам словно били кувалдами. Он поднял сюртук и порылся в карманах, во внутреннем — кусок ее рубашки, а в боковом он обнаружил свой портсигар и еще кое-что… Ее дагерротип, на секунду его переполнило пугающее подозрение, а вдруг она увидела… Какой же он дурень, что носил его все время с собой. Уже привычным жестом погладив ее черно-белый образ, в уголках его глаз скопилась улыбка, затем он перевел взгляд на живое воплощение ее облика перед собой. Спящей она была очаровательна. Спрятав дагерротип в темноту глубокого кармана, Григорий достал длинную папироску и прикурил ее от свечи. Дохромав до кресла, стоявшего в близь кровати, он рухнул, откинув голову на высокую спинку. Табак на губах казался как никогда горьким, но внезапная мигрень понемногу отступала, оставляя его на единении со своими мыслями. Он погрузился в раздумья, сквозь завесу дыма наблюдая за спящим ангелом. Когда небо почернело, и на небосводе появилась луна, окутанная красной дымкой, его глаза сомкнулись, и он уснул прямо с папироской в руке.