Книга Астрид

После церемонии все направляются в подвал мэрии, где у стен расставлены длинные столы, с чашами ярко-розового фруктового пунша, выставленные рядом с одним большим свадебным тортом. Всем невестам и женихам едва достанется по маленькому кусочку, но для меня одна только мысль о сладком креме, прилипающим к моим зубам, вызывает тошноту. Родители Иккинга поздравляют нас, как только мы входим в зал. Его отец обнимает меня и целует в щеку. Я стараюсь не кривиться, но моя улыбка совершенно не естественна. Его мать не настолько демонстративна, она кладет руку мне на плечо и практически сразу ее убирает. — Веди себя с ним хорошо, — говорит она мне, не скрывая угрозы в голосе. — Мам, — говорит Иккинг, кидая ей острый взгляд. Он кладет свою руку мне на поясницу и уводит подальше от своих родителей.  — Где твоя семья? — спрашивает он, наклоняясь ко мне, чтобы я лучше его слышала. Это первые слова, которые он сказал мне, за исключением наших обетов, которые на самом деле не считаются, хотя если бы мы жили в другом мире, они были бы намного важнее всего остального. Я указываю в дальний угол комнаты, где стоят мои отец и Кэтрин, которая прислонилась к стене. — Пойдем поздороваемся, — говорит Иккинг, и я удивленно смотрю на него. Наши семьи притворяются, что ладят, мы все время улыбаемся и жмем друг другу руки, но на самом деле не выносим друг друга. Но сейчас его голос звучит абсолютно нормально, а его глаза полны искренности. Он хороший актер. Мне нужно быть осторожной с ним.Когда мы приближаемся, Кэтрин с улыбкой на лице отталкивается от стены и встает рядом с отцом. Мой отец тоже улыбается, но его улыбка более сдержана и совсем не отражается в его глазах. — Папа, — говорю я, — думаю, вы знакомы, — я не могу заставить себя назвать Иккинга своим мужем. — Это мой отец, Джастин Хофферсон. Они пожимают друг другу руки. — Рад видеть вас снова, сэр, — говорит Иккинг. Он смотрит на отца и не моргает. Мой отец не пугает Иккинга, как остальных людей. — Взаимно, Иккинг, — отвечает мой отец, хлопая его по плечу. — Это моя старшая дочь, Кэтрин. — Папа, я уверена, что он знает, кто я такая, — усмехается Кэтрин. — Он же почти женился на мне два года назад, — добавляет она, смотря на Иккинга из-под опущенных ресниц. Я не совсем уверена в том, что она делает: то ли флиртует с ним, то ли просто хочет напомнить о том, что его обязательство было прежде всего перед ней. В чем я точно уверена, она хочет быть той, кто лишит его жизни, но она была лишена этого шанса. И это еще одна причина, по которой она никогда его не простит. Я опускаю взгляд, надеясь, что он не чувствует это напряжение между нами. — Я помню, — просто отвечает он ей и улыбается, обнажая прямые белые зубы. Улыбка будущего президента. — Но приятно, наконец, познакомиться. Мы делаем круг по комнате, принимая поздравления от незнакомцев. Я смотрю на других невест, у большинства которых сияют глаза и широкие улыбки на лицах. Они не отходят от своих новых мужей, гордо хвастаясь ими и радуясь любому вниманию к себе. Беспокоятся ли они о том, что будет позже? Я не сомневаюсь, что большинство этих девушек никогда не видели своих мужей до сегодняшнего дня. Как они могут так широко улыбаться? Как они могут быть так уверены в собственном счастье? — Ты готова идти? — спрашивает меня Иккинг. — Я не думаю, что выдержу еще однорукопожатие. Я готова. Часть меня желает убить его прямо здесь и сейчас. Просто схватить нож со стола и, игнорируя все продуманные шаги, пырнуть его в грудь. — Да, — отвечаю я. — Мне нужно попрощаться со своей семьей. Иккинг кивает, и я облегченно вздыхаю, когда он не следует за мной. Я хочу побыть наедине с семьей в последний раз. — Ну, — говорю я, снова приближаясь к отцу и Кэтрин. — Вот и все. — Ты сможешь сделать это, — говорит Кэтрин, сжимая мои пальцы до боли в костях. — Он достаточно симпатичен и даже мил, — ее ухмылка опровергает ее же слова. — Переживи сегодняшний день, а завтра будет легче. Я обещаю. Но как она может мне это обещать? Не ей нужно сейчас идти в чужой дом с незнакомым парнем и позволить ему… Мой отец смотрит мне в глаза. — Помни про наш план, — говорит он едва слышно. — И помни, что я тебя люблю. Я не сомневаюсь в его любви, но разъяренная часть меня все же задает вопросы: с чем связана эта любовь? С моим послушанием, моей помощью, моим успехом? Будет ли он все еще меня любить, если я провалю эту миссию? Я киваю, поджав губы, потому что не уверена, что еще могу сказать. Иккинг и я — одни из первых пар, направляющихся к выходу, и парни постарше свистят и кричат несуразицу нам вслед. — Уходите так рано? — Не можешь больше ждать, да, Иккинг? — Кто-то очень хочет посмотреть что там под этим платьем. Мои щеки горят от этих слов и мне ужасно хочется развернуться, спуститься обратно вниз и ответить им. И Иккингу тоже, просто за то, что он участвует во всем этом. Я спотыкаюсь на ступеньке, и Иккинг придерживает меня рукой за локоть. — Игнорируй их, — говорит он сухо, — они идиоты. Может, так и есть, но не думаю, что они говорят неправду. Ему уже восемнадцать, и сегодня ночью должна произойти его брачная ночь. Сомневаюсь, что он ведет меня домой, чтобы поиграть в шашки. Мое сердце так сильно бьется, будто пытается выскочить из груди. В миллионный раз я мечтаю о том, чтобы на моем месте сейчас была Кэтрин. В ряду чемоданов на улице перед зданием Мэрии, я показываю на свой, и Иккинг с легкостью его поднимает. — Только один? — спрашивает он. — Да, — говорю я, — на нашей стороне города не так много всего, — не удержавшись, добавляю я, хотя Кэтрин предупреждала меня не провоцировать его, но мне сложно сейчас бороться с моими инстинктами. — Ты знаешь, что это была инициатива твоего деда — держать две стороны раздельно, да? — говорит он тихо. Кэтрин говорила мне, что нет смысла притворяться, что наши семьи хорошо ладят, он это и сам знает, но мне всё же придется скрывать настоящую глубину нашей ненависти. Это как по канату ходить без сетки внизу: каждый шаг — огромный риск. — Сначала, да, — наконец, отвечаю я. — Но это не был далеко идущий план. Он просто хотел успокоить обе стороны. Он не хотел, чтобы это продолжалось так долго. Каждый год мой отец встречается с президентом Стоиком и предлагает отказаться от организованных браков и объединить обе стороны. Его предложения вполне разумны, он не просит демократического правления, зная, что этого точно не произойдет. И каждый год президент Хеддок улыбается, кивает и абсолютно ничего не меняет. — Какая разница? — спрашивает Иккинг. — Это один и тот же город. Вы же не в тюрьме живете. Ему легко говорить, он вырос, имея все лучшее, он с самого рождения был избранным. Он смог спокойно поменять мою сестру на меня, о чем тут говорить? — Это не всегда кажется одним городом, — говорю я ему, потому что это единственное, что я могу сказать. Он прав в том, что между его стороной города и той стороной, на которой выросла я, нет особых отличий. Вещественные отличия еле видны — немного больше тени, дома немного больше и стоят немного дальше от тротуаров, улицы на несколько футов шире. Все различия недостаточно очевидны, чтобы порождать откровенное негодование, но сам факт их существования — это напоминание нам о нашем законном месте. Выйдя на тротуар, мы поворачиваем направо, направляясь дальше в его сторону города. Я раньше ходила мимо мэрии, пересекая ту неформальную линию, отделяющую наши части города. И я никогда не была в большом доме родителей Иккинга, но я знаю, что мой отец был. До войны, город жил совсем другой жизнью, это был маленький городок на юге округа Миссури. Этот город был окружным центром, и главная площадь города все еще оставалась между зданием мэрии и городским Судом. Это была одна из причин, по которой мой дед выбрал это место, чтобы обосноваться. Он жил в Чикаго, когда началась война, пережил первую волну бомбардировок ядерными ракетами и ЭМП и направился вглубь страны. По пути он встретил других выживших, а через три года после войны, в 2025 году, он основал наш город, с первоначальным населением лишь в восемь тысяч человек. Эта часть страны сильно пострадала от болезней и голода, но здесь упало всего несколько бомб, оставив достаточно изначальной инфраструктуры, и они не были вынуждены начинать с нуля. Солнце бросает тени на наши лица. Было бы неплохо иметь какой-то транспорт, особенно сегодня, когда я иду на высоких каблуках, но машин больше нет. EMP сделали их бесполезными, да и к бензину у нас нет больше доступа. И уже прошло пятьдесят лет, улицы настолько потресканы, что сорняки пробиваются сквозь неровный асфальт, так что автомобили было бы невозможно использовать. Теперь все ходят пешком или ездят на велосипедах или иногда на лошадях, хотя их недостаточно, чтобы сделать их практичным видом транспорта. Ремешок на моих туфлях натирает мне ногу, и я морщусь, пытаясь перенести вес сбольного места. Иккинг смотрит на меня. — Может снимешь их? — говорит он. — Они выглядят неудобными. — Так и есть. Я следую его совету и снимаю туфли, подхватывая их моим указательным пальцем.Тротуар грубый и теплый под моими босыми ногами. Прежде чем я могу остановить себя, я с облегчением вздыхаю. — Лучше? — спрашивает он, приподнимая уголок рта в улыбке. — Намного, — говорю я. Когда мы подходим к перекрёстку, я поворачиваю налево. Дом президента виден впереди, его кирпичный фасад частично скрыт за черным кованым забором. — Ты куда? — спрашивает Иккинг позади меня. Я оглядываюсь на него через плечо. Он стоит на полпути по тропинке, ведущей к крошечному бунгало. Я останавливаюсь в смятении. — В дом твоих родителей. Он качает головой. — Мы с ними не будем жить, — он указывает на бунгало. — Мы живем здесь. — Но я думала… — обрываюсь я. Кэтрин и отец сказали мне, что мы будем жить в доме президента в отдельном крыле. Они даже не предполагали что-то другое. На прошлой неделе, контакт Кэтрин с этой стороны города сказал ей, что они вносили новую мебель, меняли шторы и красили стены. Паника наполняет меня. Если мой отец ошибся в этой части плана, чего еще он не знает? Где еще он ввел меня в заблуждение? У меня есть желание бежать куда-то, вернуться в Мэрию, домой, куда угодно, только бы не быть здесь. Я могу следовать плану только в том случае, если мне не нужно будет импровизировать. Я не Иккинг. Я не Кэтрин. Я не такой искусный актер. Иккинг хмурит брови и смотрит на меня, прикованную к месту. — Ты идешь? Я киваю. — Да, — говорю я едва слышно. — Да, — повторяю я громче. Он держит входную дверь открытой и следует за мной. Щелчок закрывшейся двери очень хорошо слышно в тишине дома. Иккинг стоит прямо позади меня, и я двигаюсь вперед, чтобы он мог пройти. Вход ведет прямо в маленькую гостиную, и он ставит мой чемодан рядом с бежевым диваном. Прямо находится кухня, с круглым столом, стоящим под рядом с окон. Справа от гостиной есть еще один дверной проем, ведущий к спальне, как я полагаю. Я быстро отвожу глаза. Я понятия не имею, что делать. Давая мне советы, Кэтрин концентрировалась главным образом на важных моментах, а не на повседневных делах, которые я буду вынуждена делать с этим парнем. Я бросаю свои высокие каблуки на пол. — Итак, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Что теперь? Мой голос звучит громче, чем я предполагала, и я могу представить, как Кэтрин бы скривилась сейчас от моих слов. Иккинг поднимает бровь. — Ты голодная? — спрашивает он. — Ты даже не притронулась к торту. Он расстегивает манжету своей рубашки и закатывает рукав, обнажая загорелую руку. Она выглядят мускулистой. Он закатывает другой рукав, ожидая ответа. Я не думаю, что смогу есть. Что-то жевать сейчас и проглатывать выше моих сил. Но приготовить что-то поесть означает отсрочку, по крайней мере, несколько минут мне не нужно будет беспокоиться о том, что будет дальше. — Может быть, — говорю, наконец, я. — Что у нас есть? Иккинг пожимает плечами. — Понятия не имею. Но уверен, моя мама сказала им заполнить ледник. Я следую за ним на кухню. Здесь теплее и ярче. Иккинг подходит к окнам, открывая одно из них, и легкий бриз сразу шевелит кружевные занавески. Ледник здесь намного удобнее, по сравнению с простым деревянным ящиком, который был у нас дома. Этот выглядит как предмет мебели, на нем даже узоры. Холодильники — это еще одна вещь, которая не пережила войны. Так что, мы используем деревянные ящики для льда, а ледяные блоки доставляются каждые несколько дней, собираются зимой и хранятся в ледяном доме круглый год. Я открываю ледник, просто чтобы что-то сделать с моими руками. Там находятся кусок сыра, какое-то мясо, обернутое в бумагу, на верхней полке стоят два стеклянных кувшина, один с молоком, а другой с водой. Под ними также лежат около десятка яиц, салат и морковь в корзине внизу. Чаша свежих ягод. Мы никогда не голодали в моем доме, но у нас также никогда не было столько еды. Всегда достаточно и не больше. — Здесь тоже есть фрукты, — говорит Иккинг у столешницы. — И хлеб, — он поворачивает ручку конфорки. — Электричества нет, так что придумаем что-то, что нам не нужно готовить. Электричество было одной из первых вещей, которые мой дедушка и другие выжившие восстановили. Но оно все еще работает с перебоями, и мы привыкли к отключениям, иногда коротким, иногда длинным. Только в правительственных зданиях, как в мэрии, оно всегда гарантировано. Нас просят использовать наши электроприборы экономно — никакого света, пока это совершенно не необходимо, вентиляторы работают только тогда, когда жара достигает того момента, что уже нет выбора. — Бутерброды? — предлагаю я. — Согласен. Я достаю мясо, оказывается это индейка, и сыр, и кладу их на прилавок рядом с Иккингом. Он вручает мне нож, и я нарезаю хлеб, пока он делает то же самое с помидором. У него длинные пальцы, и он с легкостью работает ножом. Мы работаем в тишине, делая два бутерброда, один из которых, я знаю, останется нетронутым. — Тебе нравится готовить? — спрашивает Иккинг, вытаскивая из шкафа две желтые стеклянные тарелки. — Тут нет правильного ответа, — говорит он, когда я не отвечаю. Я слышу смех в его голосе. — Это не тест. Но он ошибается. Это все испытание для меня. Каждая секунда общения может все для меня погубить. Я помню, что сказал мне мой отец: быть собой как можно больше. Правда всегда более эффективна, чем ложь. — Я ничего не имею против, — говорю я. — А что? Иккинг смотрит на меня своим оценивающим взглядом. — Я просто поддерживаю разговор, Астрид. Пытаюсь узнать тебя лучше. Он произносит мое имя впервые, и я, если честно, сомневалась, что он вообще его знает. Мы едим в тишине. Ну, он ест, а я отщипываю кусочки хлеба, скатывая из них мелкие шарики. Я пристально смотрю на свою тарелку, но каждый раз, поднимая глаза, я ловлю его взгляд на себе, от чего у меня сводит желудок. Я жду, что он скажет что-то, потребует что-то от меня, но он, похоже, доволен тишиной. Я не знаю, как долго мы сидим там, но по стенам начинают скользить тени, и он, наконец, встает и ставит наши тарелки в раковину. Через открытое окно я слышу, как кто-то зовет ребенка в дом, хлопок мусорного бака, и тихие звуки гитары. Все это так обыденно, что напоминает мне о том, насколько я одинока. — Хочешь пойти распаковать вещи? — спрашивает Иккинг. — Окей, — говорю я, разглаживая складку на платье, мечтая о том, чтобы оно было приклеено к моему телу. Я чувствую, насколько замерзли мои ноги. В голове я слышу голос Кэтрин, говорящей мне: просто переживи это. Он заносит мой чемодан, стоящий в коридоре, в спальню. Я следую за ним, проводя пальцами по стене, в надежде, что, может быть, я могу найти что-то, за что зацепиться, и это спасет меня. Слева по коридору находится ванная комната, а спальня с правой стороны. Угасающий дневной свет освещает большую кровать с двумя тумбочками и комодом у противоположной стены. — В шкафу есть вешалки, — говорит он мне. — И половина комода пуста. Я киваю, стоя в дверях. Он стоит у подножия кровати, засунув руки в карманы, внимательно наблюдая за мной. Я знаю, что сделала бы Кэтрин. Она бы флиртовала, смеялась и сама бы сделала первый шаг. Она схватила бы бразды правления над ситуацией, даже над которой бы не имела никакого контроля и подчинила бы ее своей воле, и рада была бы пожертвовать собой ради благого дела. Но я не такая. Несмотря на то, что мне говорили, я знаю, что если он попытается прикоснуться ко мне, попытается снять мое платье, я его ударю. Даже если это будет впустую, я буду отбиваться. Я не знаю, делает ли это меня слабой или сильной. Однако, он не трогает меня, не подходит ближе. Он открывает один из ящиков комода, доставая оттуда шорты и футболку и сжимая их в руке. — Я буду на диване, — говорит он. Я была настолько напряжена, насколько готова к битве, что поначалу его слова совершенно не имели никакого смысла. — Что… ты… ты не… — я даже не знаю, что конкретно я спрашиваю. Он поднимает брови. — А ты? — Нет, — говорю я и сразу же раскаиваюсь в том, как быстро я ответила. Я должна была бы больше беспокоиться о том, чтобы не оскорбить его, но сейчас явное облегчение затмевает все то, чему меня учили. Он кивает. — Я так и думал. Мы смотрим друг на друга. Я никогда не слышала о том, чтобы жених в брачную ночь спал на диване. Может быть, это происходит все время, я просто этого не знаю. Но я сомневаюсь в этом, вспоминая другие пары своими ненасытными губами и красными щеками на приеме сегодня. Если он разочарован или раздражен, он не показывает этого. Я отхожу от дверного проема, давая ему пройти мимо меня. Он останавливается и наклоняет голову. — Спокойной ночи, Астрид, — говорит он. — Спокойной ночи. Выходя, он закрывает за собой дверь. Подойдя к кровати, я сажусь на край и сжимаю пальцы между колен, чтобы остановить дрожь. Если бы у меня был стул, я бы могла подставить его под дверную ручку, чтобы убедиться, что он не сможет вернуться. Таким образом, я бы чувствовала себя лучше. Но в глубине души я не верю, что он вернется. Я не думаю, что он причинит мне боль, и я не знаю, что с этим делать. Возможно, было бы проще, если бы он все же сделал это.