Русские и немцы

Запах поезда витал в прохладном утреннем ветерке, в сопровождении дизельного топлива и аромата свежей выпечки. Депо всегда оставляло самые светлые воспоминания, а особенно тогда, когда твой путь лежал обратно на родину. Как бы хорошо в чужих краях не было, а тоска по дому никуда не девается. Россия всегда ощущал волнение, пребывая тут. Ещё с малолетства Союз привил ему любовь к этим громадным машинам, доставляющим людей и товар в любую точку мира, где проложены рельсы. Проводников у них немного — в основном это пожилые люди, которые соскучились по своим старым, полуразвалившимся домикам, сделанным ещё при СССР, по тому небольшому саду, где разводили цветы или какую-нибудь культуру; они хотят вернуться туда, где прошло их детство и вся жизнь в целом. Таким, как Федерация, там делать нечего. Семья, работа. Лето уже прошло, дни становились всё холоднее и холоднее, солнце всё реже баловало землю своим теплом, деревья меняли расцветку, а опавшие листья закружились в вальсе с игривым ветром. Вдалеке раздался гул приближающегося состава. Рельсы затряслись и заклокотали еле слышным звоном. Камни под ними уходили в землю, стоило большим колесам надавить на потемневший металл. Почва стала рыхлой и мягкой, и хотя поезда проезжали по этим дорогам чуть ли не каждый час, она не затвердевала. Прибывший поезд отворил свои дверцы, откуда устало выходили люди и проводницы. Остановка где-то полчаса — довольно большая. Велев сыну поторопиться, Союз тронулся в сторону нужного им вагона, везя за собой небольшой чемодан. Россия последовал его примеру и прибавил шагу, догоняя его. Наблюдая за обстановкой вокруг, ему удалось понять, что соседей у них, кажется, будет немного. Дав высокой женщине в форме документы, они получили пропуск и смогли зайти в вагон. Было очень душно и невозможно дышать. Большинство людей покинули свои места и уже, наверное, ехали домой, и, о, слава богу, они оставили форточки и двери в туалет открытыми. Вообще, русский не очень любил плацкартный, а особенно боковушки, но при покупке билетов его присутствия не наблюдалось, как и мнения. Убрав чемодан наверх, они поснимали куртки и положили пакет с едой вниз, под стол. Спустя какое-то время они, будучи готовыми, ждали отправки. Как и следовало ожидать, вагон наполнился лишь наполовину, и то пожилыми и, на удивление, приятными людьми. Проводница выдавала им бельё, комплект которого состоял из простыни, пододеяльника и полотенца. России попалось зелёное, с ромашками, а СССР — синее, без инициалов и рисунка. Спустя десять минут поезд тронулся, и последовала медленная смена картин за окном. Транспорт начал набирать скорость и слегка покачиваться то в одну сторону, то другую, то вверх, то вниз, как парню казалось. С собой Федерация взял телефон, но от него мало толку. В интернете не посидишь, и игр у него нет. Ещё очень рано; они выехали на вокзал, даже не удосужившись позавтракать, чтобы успеть, поэтому он бы сейчас не прочь поесть. Словно прочитав его мысли, Союз велел постелить «пидорское» полотенце — как он его назвал — и достать одноразовые салфетки. Жуя свой бутерброд, он не переставал любоваться утренним пейзажем, в то время как коммунист не уделял этому никакого внимания, читая свою дурнопахнущую газету. Проглотив довольно большой кусок, Россия зажмурился, потянувшись к своей кружке чая. СССР фыркнул, сказав быть осторожнее. Запив бутерброд, Россия принялся делать второй. Отрезанный им кусочек получился неровный, потому совершенно пустой отправился в рот. — Россия, — сказал Союз, сложив ничем не сцепленные бумаги. — М? — произнёс Федерация, подняв голову, держа в зубах кусок хлеба. Он посмотрел на него, улыбнувшись, затем кивнул головой, дав понять, что продолжать свою речь не будет. Пожав плечами, триколор вернулся к своему завтраку. Продолговатый нож плавно вошёл в мягкое масло и тут же отстранился, размазывая то по кусочку хлеба. Конечно, оно было вкусное, но не такое, как тот брусок, который отец всегда приносил им. России сразу вспомнилась его столовая, где им давали упаковку масла, два куска хлеба и молоко в треугольных упаковках. Масло они ели без хлеба, слизывая его как котята с упаковки. Оно было таким вкусным, таким сладким, а современное, к сожалению, уже не такое. На бутерброды они что только не клали: и сгущенку, и варенье, и мед, ели их с котлетами или овощами, макали в суп или соус, который делали из сметаны, чеснока и укропа. Облизнув губы, он снова вцепился в свой завтрак, отрывая и давясь крупными кусками. Прибытие запланировано на вечер, а сейчас где-то десять. В течение дня они с отцом прекрасно провели время, играя в карты и слушая радио в наушниках России. Сынок то и дело проигрывал, оставаясь в дураках. Коммунисту от этого смешно, да и Федерации, признаться, тоже. В обед, после еды, они решили лечь спать, но на верхнюю полку тащить свою задницу России оказалось лень, потому он лег рядом с отцом ему на грудь. Старший особо не жаловался, но раз за разом просил того подвинуть свою жирную жопу и перестать так громко дышать. И ничего она не жирная, у него просто ноги длинные, как и он сам. Это, кстати, ещё одна причина, почему великая Россия не полез на верхнюю полку. Там тесно, узко, и он падает. После сытного обеда задремал без сна, дав глазам и отцу отдых. Пробудившись через минут двадцать, он увидел, что Союз тоже не спит, подперев голову рукой и приобняв сына за плечо. Поерзав, Федерация случайно задел коленом пах отца, за что немедленно получил подзатыльник. Потерев ушибленное место и пофыркав, он лег обратно, пытаясь уснуть. Сразу вспомнился Лермонтов и его стихотворение «Молитва». К вечеру Россия был похож на растрепанного воробушка, который не понимал, что происходит и где он вообще. Стакан чая никак не помог, и усталость никуда не уходила. Вечером, высадившись из поезда, они направились пешком до дома. Было всё так же прохладно, небо усыпано звездами, а посередине прорезался яркий серп с острыми концами, который слабо освещал их дорогу. Мелкие камешки под ногами соскальзывали, противно скрежеча; ветер дунул в спину, отчего волосы РФ, словно испугавшись, налепились ему на лицо. Стащив белые пряди, он спрятал их за ухом и натянул ушанку, опустив мохнатые наушники, чтобы его не продуло. Дорога проходила через густой лес. Чтобы было видно хоть что-нибудь, Союз достал фонарь. Яркий свет пролился на стволы деревьев будто случайно опрокинутый стакан молока. Издалека, наверное, этот свет выглядит лишь жалкой точкой, если вообще заметен среди этих непроходимых елей. Это место надолго останется в памяти, правда, уже не таким, как прежде. В давней юности здесь всё было куда краше, не было пеньков и поваленных деревьев. Не было мусора и надписей. Одна из них больше всего удивила и даже почему-то напугала: «Они торгуют твоим богом». Что бы это могло значить? И почему Россия вдруг начал страшиться религии? Подобных философских мыслей было сплошь и рядом, но он старался не заострять на этом внимание, молча следуя за отцом. Лес на первый взгляд кажется таким красивым, но и подумать не успеешь, как он начнет наводить на тебя беспричинную тревогу и даже страх. — Пришли, — сказал коммунист, выводя их из этой пугающей тайги. Россия огляделся: и правда, знакомая деревня с одним единственным освещающим фонарем и широкими дорогами, старые дворы и раздражающие собаки, которые начинают лаять, только учуяв тебя. Вытащенный из банки огурец поделился на две части, истекая солёным соком с ароматом острого перца. Нарезая очередной домашний огурчик, Союз случайно провел лезвием по пальцу, порезавшись. Затолкав палец в губы, СССР разочарованно простонал, слизывая с раны кровь. Попросив поднять свою жопу, он отправил сына за зелёнкой. Бурча, тот встал, идя за этой зелёнкой и гребанным пластырем. Включив в спальне свет, Федерация открыл тумбочку, вытащив оттуда коробку с крестом на крышке. Сняв её, он обнаружил недюжинное количество новых презервативов и их полуполный лосьон, который также служил смазкой. Когда советский гражданин только успел купить столько предохранителей? Да и, судя по виду, они были не самые дешёвые. Из раздумий Россию вывел стук в дверь. Схватив баночку зеленки и пачку пластырей, он затолкал всё обратно в коробку и быстро вышел. На пороге показался старый друг коммуниста Рейх, которого тот пригласил к ним. Немец снял свой плащ и ушёл с Союзом на кухню, Россия же был послан принимать ванну. Жесткая мочалка царапала кожу. По ощущениям она напоминала железную губку, которой мыли посуду. Федерация был очень разочарован приездом Рейха, ведь он планировал сегодня заняться сексом с отцом, используя новые презервативы. Отговариваясь присутствием немца, тот откажется отдаваться страсти и трахнуть его, ведь Россия не сможет удержаться и не закричать от удовольствия. Расстроенный сын коммуниста натянул свою пижаму и отправился в отцовскую спальню. Даже если тот откажется погружать свой агрегат в его нутро, от совместной ночёвки его это не освобождало. Готовый уснуть, Россия недовольно поднялся, слыша за дверью голоса. В комнату вошёл его отец и нацист, который согласно кивал на все фразы СССР, глядя в сторону России. Федерации стало как-то неловко от этого взгляда, потому он получше укутался в одеяло. — И вправду вырос, — сказал немец, наклонив голову, — Там тоже? Союз кивнул, с силой толкнув дверь. Свистнув, та с грохотом захлопнулась. Коммунист подошёл к сыну, присев рядом с ним на кровать. — Сынок, ты папу своего любишь? — кивок, — Тогда поцелуй меня, как ты любишь. Россия помотал головой, указывая на Рейха. — Стесняешься? О, это мило, — сказал СССР, выдернув из рук сына одеяло. Сильные руки погладили его по плечу, опуская верх пижамы, оголяя белоснежные ключицы. РФ немного напрягся, ведь отец говорил ему, что только он может видеть всю красоту своего сыночка и что тот не смеет её больше никому показывать, а сейчас… он так просто раздевает его. Алкоголем от него не несёт и даже безумием. Коммунист ласково, нежно расстегивает воротник и стягивает рубашку, выставив на показ худощавое тело. — Штанишки сам снимешь, или мне помочь? — С-сам, — еле слышно произнес Федерация, стыдливо раздеваясь дальше. Кинув презерватив немцу, Союз велел ему сесть на кровать, а России — на чужие колени. Прикрываясь руками, послушный сын выполнил требование, пискнув, когда его крепко обняли, целуя затылок. СССР сел напротив, притянув к себе таз своего мальчика, выдавив на руку много лосьона, нанося его на гениталии Федерации, заставляя того краснеть. Средний палец свободно вошёл в его прямую кишку, смазывая изнутри. К среднему пальцу присоединился указательный, входя глубже, вместе с тем растягивая чужой анус. — А не порвётся? — недоверчиво спросил немец, вспомнив задумку Совка. — Если дрыгаться лишний раз не будет, то нет. — ответил Союз, жадно целуя шею своего мальчика, сжимая пальцы, отчего Россия принудительно поднимал бедра, постанывая. Желая наконец овладеть любимым сынишкой, коммунист взвалил его на нациста, расстегивая себе и ему брюки. Натянув тонкий презерватив на налитый кровью член, он подвинулся максимально близко к немцу, чтобы их головки соприкасались. В четыре руки они насадили Федерацию на себя. Россия пытался сопротивляться из-за слишком резких ощущений, но его не отпускали, насаживая глубже. Брыкание сына СССР надоело, и тот, пригрозив связать его, велел ему успокоиться и вытереть слёзы. Когда пассив наконец успокоился, нацист и Союз возобновили движение, впиваясь когтями в нежную кожу. Один член терся о другой, и даже сквозь презерватив ощущался сногсшибательный кайф. Прижимаясь к сыну всё сильнее, коммунист поражался такой великолепной растяжке и выдержке. Набухший детородный орган терся о его торс, из-за чего вся кожа была в природной жидкости его любимого сынишки. Впившись в пухлые губы, он толкнулся глубже, заканчивая прямо в него, почувствовав, как член весь покрылся его же спермой, купаясь в собственном соку, словно в панировочном рукаве. Рядом с его органом был такой же немецкий, уже подостывший, ведь тот закончил раньше, успев уже даже отдышаться. Сняв презерватив, немец скомкал его в бумажке, выбросив. — Ты был прав, но Германия всё равно лучше, — сказал Рейх, устраиваясь с русскими в одной постели. — Неужели? — усмехнулся Союз, поглаживая сына по голове. — Пока не буду убеждён в этом на собственном примере — не поверю.