Experiment No.7

      Завывания сирены отнюдь не стали тише, а даже наоборот, усилились, но Перонелл совершенно не реагирует на них: не закрывает уши, не морщится от легкой зудящей боли где-то внутри, даже не содрогается от очередного, набирающего всю свою мощь, тревожного звучания.       Точно она и вовсе не слышит его.       И она вправду безразлична к этим звукам, да и вообще к любым, ведь собственные мысли, крики, застрявшие внутри, грозящие вот-вот вырваться на свободу, оглушают похлеще любой сирены. Оглушают не физически, нет. Скорее морально.       Глаза девушки бесконечно слезятся, то ли от мерцающего света в разрушенном коридоре, то ли от осознания того, что произошло, но, скорее, оба фактора слиты воедино. И влияние их просто огромно.       Пери даже не помнит, где её очки. Она потеряла их, а может, они разбились, или ещё, чёрт побери, что-то, но она попросту не помнит этого. Не помнит и даже не пытается вспомнить, ведь не это сейчас важно, а важно найти ещё кусочек… Ещё один голубой осколок…       Поиски сливаются в одну огромную и бесконечную пытку. Холодная вода, что всё ещё непрерывными струями льётся с потолка и уже затопила добрую часть пола, обжигает подобно самому настоящему кипятку. Перонелл ползает на коленях, постоянно перебирает руками вдоль пола, силясь наткнуться на заветный кусочек, морщится, пытаясь уловить отблеск, но всё без толку.       Крик в голове нарастает. Дикая паника сжирает девушку изнутри, и ведь это неудивительно — если она не найдет этот осколок — Ляпис окончательно погибнет. Её невозможно будет возродить. Никогда.       Именно поэтому Ротерс не может остановиться, и плевать, что её голова вот-вот взорвётся от такого перенапряжения. Она не отступит, чего бы ей это не стоило.       Девушка оглядывается ещё раз в отчаянном желании разглядеть необходимое и тут замечает блеск одинокого осколка в метре от себя. Она с плеском рвётся туда, даже не поднимаясь на ноги, хватает этот драгоценный кусочек, прижимает к груди, точно собственное дитя. В голове даже на мгновение становится светло и радостно: «Вот оно! Вот то, что она так долго искала! Теперь то всё будет хорошо!»       Но в самом деле ли будет?       Случайный взгляд брошенный вниз — там, под небольшим слоем воды, покоится ещё кусочек… И ещё… Как же она не замечала их? Ротерс в беспокойстве ловит и их, случайно режется об острый край, но едва ли обращает на это внимания. Вероятно… теперь точно всё?       Но и в этот раз надежды Перонелл оказываются провальными. Кусочки на полу множатся у неё на глазах, уносятся водой дальше и дальше, заставляя бедную учёную в панике черпать многочисленные осколки в руки, резаться об их грани, шипеть от боли, но не останавливаться.       Ведь, если она остановится… какой-то из них может быть утерян навечно.       Руки её полны царапин, на которых крупными бусинками скапливается кровь, смешивается с синими остатками расколотой Лазурит, оставляя на прежде блестящей поверхности красные разводы.       «Ну почему их так много?!»       Паника Ротерс бьёт все границы. Ведь осколков не становится меньше. Сколько бы она не собирала их, они возрастают в числе, точно головы мифической гидры. В ладони кусочки уже не помещаются, а боль и вовсе дурманит девушку, побуждая с ужасом взглянуть на свои окровавленные ладони, наполненные тем, что осталось от её драгоценного образца. Хочется громко закричать от этой ужасающей пытки. Но Пери отвлекают от этой мысли.       Шепот. Кажется, на какое-то время он заставляет блондинку судорожно дёрнуться, оглядываясь. Этот голос, словно раздается прямо над её ухом, поначалу непонятный, как болезненные стоны умирающего существа, а затем он отчаянно нарастает, едва ли не превращаясь в крик.       Это ты во всем виновата.       Ты виновна в моем расколе, Перонелл.       Ты опоздала.       Осколки в одно мгновение рассыпаются, с бульком падают в воду, ведь Ротерс не выдерживает этого голоса, зажимает уши ладонями, пачкаясь в собственной крови, только бы не услышать его вновь. Не слышать её.

***

      Эти сны доводили Перонелл сильнее неизвестности.       Мучаясь каждую ночь, просыпаясь от одного и того же: от глубочайшего чувства собственной вины, от крови (что по её мнению было весьма метафорично и пугающе) на синих осколках, от собственного крика и пробивающего холодного пота, Пери, тем не менее, упорно отказывалась принимать успокоительное. Будучи достаточно сведущей в этой области, она точно знала, что одна половина этих препаратов — чистая пустышка, а вторая — сплошная химия, побочных эффектов от которой куда больше, чем от работы в этом чёртовом месте. Гробить своё здоровье? Да куда уж сильнее!       Нервная система её изрядно пострадала после пережитой ночи: среди признаков срыва были не только чудовищные сны, но и изменённое поведение, частый тремор, который напрочь выбраковывал Ротерс, как работника лаборатории. Это подметило и руководство. Как итог — принудительное освобождение от работы ровно на неделю. Без обсуждений. Хорошо, что не запичкали лекарствами.       Но Пери знала, что заявленный «больничный» приравнивается к существенному звоночку для начальства.       «Одно из самых важных качеств для работника Немезиды — стрессоустойчивость», — именно это было выведено в главных пунктах требований в договоре. А значит, заметь они в Ротерс росточки слабости, пониженный контроль над собственными эмоциями, так тут же отправят в отдел документации — протирать штаны за бумагами, заполнять бланки, и максимально, раз в квартал проводить среднестатистические работы с осколками. Да это же страшнее свержения Эйми в своё время! Именно поэтому ни в коем случае не следовало сдавать позиции.       Перонелл думала, что выдержит.       «Во всяком случае, это всего лишь образец. Всего лишь объект для исследований».       Так говорила она самой себе.       И всё же… Не проходило и дня, чтобы девушка не упрашивала Михаэля рассказать о бедном образце всё, что только мог он узнать за время работы с ней после Дня Икс. А рассказывать было не так уж и много. Или, может, это только для неё так сурово дозировали информацию? Знать ответа на этот вопрос Ротерс не могла.       Впрочем, вскоре она самостоятельно это выяснит.       Окончательно покидая кровать, с какой-то отвлечённой брезгливостью комкая слегка влажные от липкого пота простыни, Пери расстаётся с последними остатками тяжёлого сна, а дабы изгнать его окончательно, отправляет постельное бельё в контейнер для прачки. Неделя её «домашнего ареста» подошла к концу, и все мрачные воспоминания должны закончиться точно также. В ведре, содержимое которого отправится с глаз долой.       Пора начать свою работу с новыми силами, новым восприятием, чистым от всех патологических чувств вины.       Взгляд девушки то и дело останавливается на электронных часах у прикроватной тумбочки. До встречи с Йенсеном ещё два часа.       Не то чтобы ей нельзя прийти в лабораторию раньше положенного — даже более того, она хочет прийти раньше, — но доступа к нынешнему месту пребывания Лазурит у неё нет. Пока нет. И только вместе с Михаэлем она должна будет сегодня его получить.       Утренние процедуры позволяют хоть на четверть ускорить вяло текущее время. Пери уже и рада покинуть свою комнату, расстаться, наконец, с этой пусть и комфортной, но камерой, в которой за неделю она вновь осознала всё своё одиночество, невообразимую тяжесть где-то глубоко внутри и, что и вовсе неожиданно, тягу к общению. Хоть с кем-то. Даже к разговору на повышенных тонах с Эйми или… Ляпис.       Прежде желаемое одиночество превратилось в настоящую пытку, а тишина и сон (ох, она раньше просто мечтала уснуть на целые сутки, а то и двое) стали огромным мучением. Спасал отчасти Михаэль, хоть и был занят нагрузкой сверх нормы. Но он не уберёг Пери от сделанного горького вывода. В этом мире она совсем одна. У неё нет семьи, друзей, любимого человека, да хоть кого-то, кто вспомнил бы о ней в печальном случае. За стенами Немезиды — Ротерс абсолютное ничто. И только работа, только в ней весь смысл жизни Перонелл, только тут она ощущает себя хоть капельку нужной. Она не может её потерять.       Конечно, это не стало открытием для девушки, но вспоминать об этом горьком факте, который ранее, кажется, не особо-то и тревожил, но теперь приобрёл некое новое тёмное значение, стало весьма тяжело.       Пери застёгивает идеально выглаженный халат и покидает комнату, но мрачные мысли её не оставляют, а только усиливаются. Если День Икс не принес существенного физического вреда Перонелл, то морально он явно выбил из привычного течения, и девушка всё никак не могла вернуться обратно.

***

      — Честно говоря, все эти годы я думал, что ты воздухом питаешься. С чего это вдруг сегодня изменился рацион?       Дружелюбный тон парня заставляет Перонелл оторвать взор от уже подостывшей тарелки с ароматной глазуньей, перевести его на изумлённое лицо и выдавить из себя подобие приветствующего смешка. Михаэль прав, завтраки она и впрямь всегда пропускала, только вот нарастающие проблемы со здоровьем побудили её свернуть с привычной дорожки.       — Побочный эффект так называемого больничного, — девушка пожимает плечами, после чего вновь возвращает не очень-то сильный интерес к глазунье, — присаживайся, а то желание есть это пропадёт окончательно.       Она улавливает боковым зрением, что Йенсен и впрямь беспрекословно плюхается на соседний стул, с такой же медвежьей аккуратностью ставит на стол поднос от которого веет молочным ароматом так сильно, что у Пери, ярого аллергика на лактозу, сразу сводит желудок. Отвратительно.       Между учеными воцаряется молчание, но вовсе не от следования давно всем известной пословицы, нет. Скорее оно вызвано тяжестью сложившегося дня и предвкушением того, что он может преподнести. У каждого из них совершенно свои мысли на этот счет, осталось решить только, кто огласит их первым.       Справа за соседним столом незнакомый мужчина из другого отдела Немезиды с жаждой сладкоежки бросает в чашку уже четвёртый кубик сахара, а после со звоном перемешивает свой сладкий сироп, не хило пристукивая ложкой о стенки посуды. Перонелл начинает это раздражать, но проклятья свои по-привычке она отсылает лишь мысленно.       «Успокойся, Ротерс. Лучше переключись на еду. Впихни в себя хотя бы пару ложек этой… неприятной субстанции».       — … а глаза по-прежнему красные… — доносится до блондинки в тот момент, когда она уже практически решается нанизить кусочек бекона на вилку. Пери поднимает голову, в недоумении взирая на вдруг заговорившего Михаэля.       — Чего?       — Говорю, не вижу что-то благотворного влияния отдыха. Тебя словно притащили с двух ночных смен подряд и вот-вот отправят на третью, — он тяжело вздыхает, покачивая головой из стороны в сторону, осуждающе и с явной жалостью, — я не рискнул предложить им продлить твой больничный, но, знаешь, будь я уверен, что он пойдет тебе исключительно на пользу и никоим образом не повлияет на пару заметок в твоем личном деле, то непременно бы выступал за ещё одну неделю.       Парень с каким-то уж больно недовольным видом откусывает немалый кусок от аппетитного сандвича и агрессивно прожевывает его. Поразительно, как сильно он волнуется за Ротерс. Это даже чуточку… мило?       — Да брось ты. Со мной всё в полном порядке. Я даже ем, вот… Видишь? — не желая волновать коллегу ещё больше, блондинка наконец присоединяется к трапезе, поборов всё своё нежелание, запихивает в рот бекон и жуёт точно так же агрессивно. Пусть только Йенсен прекратит так внимательно смотреть на неё! Хотя, чего уж от греха таить, такая забота была приятна.       — Окей, ладно. Допустим, я тебе верю. Хотя, если уж продолжить…       — Нечего тут продолжать. Давай закроем эту тему, Михаэль, и перейдем к чему-то более важному, — заканчивая неприятное обсуждение жирной точкой, девушка смотрит коллеге прямо в глаза, тем самым придавая весомости собственным словам, — мне бы хотелось знать последние изменения в статистике образца. Все показатели, вплоть до поведения. И да, я предчувствую, что ты скажешь, — она поднимает ладонь ещё до того, как парень успевает прожевать свой кусок и открыть рот, дабы выдать предсказуемую фразу, — …но образец не может быть таким абсолютно стабильным в течение недели. К тому же, после того, что с ним произошло. Ты явно что-то мне не договариваешь и, если на чистоту, это напрягает меня куда больше, чем всё остальное.       Глядя в серые глаза, которые не в манере Махаэля, быстро прерывают зрительный контакт, Перонелл ещё больше убеждается в собственной правоте. Она с самого начала догадывалась, с её самоцветом произошли серьёзные проблемы; проблемы, о которых Пери и не подумали уведомить, хотя она является непосредственным куратором этого камня!       Девушка тяжело вздыхает, кладёт вилку на тарелку, а сама, сдвинув очки на макушку, прикладывает ладони к глазам, на какое-то время погружаясь в приятную полутьму.       Опять эти нервы… проклятье!       Она на мгновение, всего на мгновение, вновь погружается в прошлое.       Какая сильная боль и отчаяние вперемешку с виной терзали её всего неделю назад? Осознание гибели, если таковым вообще можно было назвать этот процесс, Ляпис Лазурит потрясло Ротерс настолько глубоко, насколько человека пронимает разве что новость о внезапной кончине дорогого родственника. Пожалуй, эти воспоминания и боль были настолько токсичны и тяжелы, что мозг успешно уберёг свою хозяйку, припрятав информацию куда подальше. И какой чёрт её дернул вытащить ту, вопреки всему?       «Это была лампочка, Пи! Лампочка! Не камень! Вот же… да прекрати ты смотреть так! Самоцвет цел, я сам видел это! Не могли они её расколоть, Ротерс, это же огромные убытки! Включи, наконец, свою голову!»       Она вспоминает, с какой силой тряс её Михаэль, пытаясь привести в чувства, поднять с мокрого пола и прекратить чудовищную истерику. Подумать страшно, как много людей видели Пери в таком состоянии, но ни один не помог ей. Хотя, чего бы тут удивляться? Весь интерес в тот момент был сконцентрирован исключительно на разбушевавшемся самоцвете, который принес Немезиде ровным счётом сотню тысяч долларов в убыток. Разрушение стен, одного из кабинетов в лабораториях, двух генераторов, питающих автоматику отдельно и ещё огромное количество мелочей, выходящих, тем не менее, на солидную сумму. Удивительно, что от непродолжительного сражения в коридорах с отрядом те не потерпели потерь со своей стороны, но травмированных оказалось достаточно. Так что спасло задницы этих людей? Лишь глупость. Беспросветная глупость самоцвета, который на эмоциях, под влиянием накопившегося от действий Перонелл страха, и, что немаловажно, неожиданного доступа к огромной силе, пытался пройти напролом, бороться с серьёзным противником в невыгодном для себя положении.       А результат всего этого был чрезвычайно предсказуем. Лазурит пуфнули, так легко и просто, словно на обычной тренировке. Без ультразвукового «паука», без усыпляющих дротиков, без воздействий на камень. Пара выстрелов дестабилизатором, плотнейшее окружение и — готово! У неё не было шансов на побег.       И всё же, напряжение в коридорах было слишком велико, оттого пара ламп просто не выдержала, взорвавшись под крик самоцвета настолько единовременно, что это было чересчур пугающим совпадением.       Но Пери была рада. Впервые так рада своей ошибке. Расколи они Лазурит — и её жизнь попросту потеряла бы смысл. На огромное количество времени.       Девушка вздрагивает, когда коллега касается её руки, возвращая обратно в реальность. В очередной раз воспоминания засосали её, но теперь Пери почти к ним привыкла. Вынырнуть удаётся практически без проблем.       — Не буду комментировать очередной твой уход в себя, Пи. Но, лучше бы, ты больше меня так не пугала, — Михаэль качает головой, а после достаёт мобильное устройство с эмблемой Немезиды, имеющееся и действующее исключительно на базе, — я хочу тебе показать одну вещь, но прежде мне нужно точно знать, что ты не будешь паниковать и не бросишься к образцу. Тебя всё равно не пустят без меня. Изолятор — слишком жёстко контролируемая штука, даже мне неуютно работать там. Поэтому, если я сейчас не пойму, что ты абсолютно и полностью владеешь собой, держишь себя в руках, то информацию — реальную информацию, а не то, что предоставлял тебе ранее — докладывать не буду. О, во имя всего разумного, не делай такое выражение лица, галька жива! Не искажена, не лишена силы. Всё в порядке! Ну… практически.       Парень вводит пароль на устройстве, принимается что-то искать, периодически бросая на свою коллегу взволнованные взгляды, а та готова выдернуть у него телефон — до того сильно тянет он и делает всё так долго! Перонелл волнуется, но пытается всеми силами придать своему лицу серьёзность, действительно взять себя в руки. Будь что-то не так, это немедленно бы сказали. Если Йенсен нашёл правильным скрывать от неё какую-то информацию, значит это было нужно. Он бы никогда не обманул её насчёт чего-то воистину…       — Ладно, вижу, что уже поздно менять своё решение. Вот, — он смотрит в телефон, очевидно, найдя что-то нужное, тяжко вздыхает и протягивает его Пери. Та немедленно выдирает его из чужих рук, снимает очки и приближает экран к глазам, — это фотография камня Лазурит. Вернее, фотография фотографии. Как ты знаешь, нам допустимо хранить их. Телефон всё равно может использоваться исключительно в стенах организации. Ладно, я увлекся. Ближе к сути. Тут видно совсем слабо, но в жизни, поверь… эта линия не особо существеннее. Увеличь фото ближе к верхней части самоцвета. Видишь?.. — он пытается взять телефон, дабы показать девушке нужное, но та не слишком-то обращает внимание на его попытку, и в итоге Михаэль прекращает эту затею. — Тонкий беловатый, точно волосок… Это не трещина, нет. Царапина. Мы обнаружили её на камне лишь через день, тогда, когда его потребовалось осмотреть более детально. Никаких изменений в характеристике самого образца даже не было заметно. Она не жаловалась ни на что, реформировалась достаточно быстро, уже в середине недели. Не мерцает, силовые характеристики сохранены. Все показатели в пределах нормы. Мы не заметили никаких побочных эффектов. Полагаю… царапина… никак не повлияла на Лазурит. Но точной уверенности в этом нет.       Он пытается продолжить объяснения, только вот Перонелл совершенно не слушает его речи. Взгляд девушки прикован к экрану мобильного телефона, а спокойствие на лице, да отсутствие дрожания рук, кажется, поражает больше всего. Это на неё совершенно не похоже. Не такой реакции ждал Йенсен, но…       Наконец, она откладывает телефон в сторону, с полной серьёзностью смотрит на Михаэля, складывая руки на столе в замок и глубоко вздыхая. Кажется, он успевает даже ощутить долю трепета за весь этот короткий период.       — Почему ты мне это не показал раньше?       Голос её преисполнен серьезности и едва-едва закипающего гнева. Она предчувствовала, что коллега что-то скрывает, но чтобы настолько серьёзное… Открывшаяся информация стала чересчур шокирующей, но ещё более неприятным было поведение парня. Она ведь ему доверяла…       «И, нет, Михаэль, только убереги меня от своих жалких оправданий!»       — Чёрт побери, Пи, пойми, я не мог этого рассказать. Говорю же, мы обнаружили её лишь только…       — Так что вы всё это время делали с ней, остолопы?! Куда смотрели?! Осмотр камня — это самое важное, что вы вообще должны провести в первую очередь!       На её гневную тираду оборачиваются несколько человек, удивлённые столь грубым прерыванием спокойного завтрака. В столовой не принято было шуметь. Как и во всей Немезиде, впрочем. Повышенные тона крайне не поощрялись. И Михаэль и Пери знали это, а потому, когда парень пытается успокоить блондинку, кладет ладонь на её руку, та, хоть и прерывает тактильный контакт, но тон свой понижает.       — Ладно. Чёрт с ним. Ваш проступок уже не исправить. Но знай, Йенсен, такого я от тебя не ожидала.       Она откладывает тарелку с недоеденной пищей в сторону, собираясь покинуть столовую. Завтрак окончен. Как и разговор. Хотя осталось ещё кое-что… Девушка с почти потухшим недовольством вновь внимательно изучает виноватое лицо своего коллеги.       — Я хочу увидеть образец прямо сейчас.       — Прости, но придется подождать…       — Сейчас!       — Это не моя прихоть, Ротерс. У Лазурит режим, как и у твоей работы. Карточки к отделению изоляции жестко контролируются. Конечно, как и везде, но в этот отдел тебя попросту не пропустят, ровно до времени, которое тебе указали. Ни минутой раньше. Поэтому, будь добра, окончи завтрак со мной. Допей свой кофе, расскажи о своих планах и успокойся.       Покачав головой, девушка всё же прекращает упорствовать, справедливо соглашаясь с замечанием светловолосого, и шумно возвращается на свое место. Она угрюмо берёт чашку с тёмным напитком, смотрит пустым взглядом на него и даже не пытается попробовать.       — Ну? Так что ты надумала? — прерывает молчание парень вполне дружественно. — Бланк с Лазурит практически пустует, мы так и не выяснили многих пробелов, таких как например… влияние температур, кислот… Да у нас весь раздел физических и химических исследований пустует! Что уж сказать о психологических. Ты не вела беседу с ней насчет так называемых «слияний»? — он поднимает заинтересованный взгляд на девушку и замечает её шокированный взор, направленный куда-то за его спину. В удивлении парень оборачивается и замечает одного из работников, ничем не примечательного, разве что жутко бледного и с перевязанным предплечьем. Ничего необычного. Члены организации не были защищены от обычных человеческих слабостей и болели теми же болезнями, что и обычные люди по ту сторону стен. Бедняге могли прописать курс лекарств после пережитой вспышки отравления в одном из отделений. И такое случалось. Так к чему удивление со стороны Перонелл?       — Ты что, впервые видишь больного человека, Пи? Ежедневно же в зеркало смотришь.       Он с усмешкой поворачивается обратно, совершенно не стремясь задеть коллегу своей глупой шуткой — к такому они давно привыкли — и вновь замечает на её лице это странное выражение.       — Да что опять происходит?       — А ты что, не видишь? — девушка искренне удивляется такому ответу, даже изгибает бровь и морщит нос. — Почему он всё ещё в Немезиде! Его же должны были уволить! — она переходит на тихое шипение с последней фразой, наклоняется ближе к Михаэлю, точно собирается открыть чудовищную тайну. По сути, так оно и есть. — Это мой лаборант, — отвечает блондинка на недоумевающий взгляд Йенсена, — мы работали вместе в тот день, когда образец вышел из-под контроля. Именно по его вине сработала противопожарная система. Да Уолтер же…! И не вздумай оборачиваться опять!       Она дёргает Йенсена за руку, когда он по своей наивности вновь оглядывается, привлекая излишнее внимание. Только этого им не хватало. Наклонившись ещё ближе, она начинает спешно объяснять своему нерадивому коллеге, кто такой этот юноша в очках, и что же он сделал, искренне поражаясь, как это можно было забыть. Постепенно до химика всё-таки доходит, и он понимающе кивает, но потом точно с таким же удивлением (это и вовсе комично) качает головой в стороны.       — С чего это вдруг им его увольнять?       «С чего это вдруг ты так резко поглупел?»       — Ну как же… убытки, срыв исследований, огромные потери, опасность и риски… Да он чуть не угробил всю Немезиду! Своей грёбанной привычкой! Его должны были выпнуть сразу же, да ещё и штраф наложить. Такой, чтобы всю жизнь потратил на рабство! Из-за него чуть не был утрачен образец!       — Тише-тише… Не преувеличивай, Пи. Немезида не карает так сильно. Я знаю, тебе покажется это странным, но его оставили на должности, — парень говорит до странности тихо, даже беспокойно оглядывается по сторонам и ведёт себя крайне нелепо, по мнению Перонелл. Подозрительно. — бедняге прописали курс, который поможет побороть его… так скажем… проблемы…       — Проблемы? Если ты о его психическом состоянии, то Немезида не принимает с такими, как ты выразился, «проблемами», — она имитирует кавычки в воздухе, но вовсе не успокаивается. Михаэлю приходится лишь тяжело вздохнуть и продолжить свои объяснения.       — По правде говоря, я не особо вдаюсь в такие дела. Слышала ведь, меньше знаешь — крепче спишь. Моё дело маленькое — продолжать исследования образца в сфере моей специализации. И, честно говоря, меня не особо интересует то, что начальство делает с провинившимися работниками. Всё, что я знаю, так это то, что Уолтеру назначена терапия, он принимает таблетки и получает ежедневные инъекции особого препарата. Возможно, он сынишка одного из высших членов нашей организации или ещё что-то такое, но это, я повторюсь, не наши проблемы. Понимаешь?       К концу своей речи Михаэль всё больше и больше проявляет совершенно не свойственную ему нервозность: шумно перемешивает сахар в своем напитке, говорит резко и спешно, а ещё, что самое странное, избегает взгляда Ротерс. Она с подозрением наблюдает за этим поведением, параллельно устремляя взор и на спину Уолтера, вздрагивающего время от времени, точно от боли, и согнувшегося над своей тарелкой.       — Что-то тут не так… Не слишком помогает ему эта ваша терапия. Так что ему вводят, Йенс…       — Я ещё раз повторюсь, Пи, занимайся своим делом, — глаза его наконец ловят взор девушки. И эти глаза не в привычку полны серьёзности, некого предупреждения, которое поражает даже блондинку. Ей тяжело выдерживать столь чуждую милому и оптимистичному парню эмоцию, а потому она опускает взор вниз, — кстати, время подходит к концу. Взгляни на часы. Через пятнадцать минут допуск к Лазурит будет разрешён.       Он поднимается с места, даже не допивает свой напиток, отдаёт поднос спешно подбежавшей помощнице и следует к выходу на пару с Перонелл. В голос его возвращаются прежние нотки, так знакомые Пери. Но стало ли ей от этого спокойнее? Ничуть. Тень разговора всё ещё нависала над этими двумя, пусть никто из них и не решался упомянуть его вслух.       — Пора показать тебе эту царапину.

***

      Она впервые была в отделе изоляции собственной персоной. Раньше Пери видела его лишь на фотографиях, зафиксированных файлах и прочих носителях, не представляющих ей и капли той реальной картины, которую она только что созерцала собственными глазами.       Помещение представляло собой комнату не самых масштабных размеров, куда меньшую, чем было отведено для типичной лабораторной. Скудной наполняемости по мебели, оно в большинстве своем было оборудовано мониторами, на экранах которых красовалась вторая часть изолятора, а именно — место, где теперь обитала Ляпис Лазурит. Знала ли Пери об условиях ее содержания? Конечно, знала. Подобная система была полностью разработана не так давно, но она обеспечивала полный контроль над существом, заключённым внутри. Только вот стоило сделать маленькую поправку, которая объяснила бы, по какой причине эти изоляторы не стали использоваться повсеместно. Причина проста — в минус ей было постепенное ухудшение состояния особей, заключённых внутри. Для каждой создавался специальный микроклимат и условия, обеспечивающие ослабление излишних всплесков силы. Гадать и далеко ходить не следовало вовсе, слабость у всех самоцветов была одна — регулярная потребность в свете, ну, а остальное подобрать — не так сложно. Для Немезиды давно не было секретом, что физическая оболочка этой расы — не более чем световая проекция, несколько удивительная, стоит заметить, ведь часть физиологических процессов в ней немногим отличалась от человеческих. Понять природу подобного не удалось до сих пор, но то, что свет им был жизненно необходим — отрицать бесполезно.       Именно поэтому обязательным условием изолятора являлось небольшое помещение с максимально тусклым освещением, обеспечивающим подпитку ровно на столько, сколько бы хватило мерзким созданиям для поддержания их формы. По опыту прошлых лет, записям и видеодокументациям Пери точно знала, что дозировать свет нужно максимально внимательно. Абсолютная нехватка обеспечивала чудовищную реакцию внутри бедных испытуемых.       Каково же было тому самоцвету, на чью долю выпало подвергнуться этому опыту впервые? Пери помнила его, и, к счастью, не принимала участия в этом ужасном деянии. Но всё ведь на благо науки, верно?..       Бедняжка Рубин обладала тягой к вспыльчивости во всех смыслах этого слова. Именно она стала и первой потерей Немезиды. Эксперимент прошёл неудачно. Первые дни без света не производили существенного влияния на её поведение. Она по-прежнему отчаянно бросалась на стены, повышала температуру своего тела до максимальной отметки, пытаясь пробраться наружу, расплавив преграду, но… подобное стремление к свободе лишь усугубило её и без того неважную ситуацию. К темноте добавили и холод, понижающийся и понижающийся, буквально замораживающий любое желание жить.       У Пери еще остались в папке рабочего компьютера видеозаписи с поведением красного самоцвета. Его попытки выбраться медленно, но верно сходили на нет, и вот уже через пять дней заключения прекратились окончательно. Подопытная оставалась в углу без малейшего движения, едва-едва мерцала, постоянно грозя потерять свою форму, а затем и вовсе начала терять рассудок. Можно ли передать словами, насколько жуток процесс потери разума у прежде боевого и пышущего праведным гневом существа? Крики боли, отчаяния, чередующиеся со смехом и приступами дрожи, дикими настолько, что смотреть на это было попросту невозможно… Но Немезида продолжала своё наблюдение. Жала педаль до конца и, наконец, получила результат. Только вот, хороший ли?       Рубин погасла. В один момент просто перестала сохранять свою оболочку и ушла в камень. Была ли то вина холода или света — доказать теперь главный фактор сложно, но Пери была уверена, что второй гораздо существеннее. Ведь температура в изоляторе была в пределах терпимости у данного вида камней, пусть и устраняла их боевой пыл.       Так что же было дальше с бедной Рубин? Ничего. Абсолютное ничто. Её камень стал обычным рубином, коих немало на всей планете Земля, и повторная попытка предать его солнечным лучам не привела ни к чему хорошему.       Воспоминания всплыли в голове блондинки быстрым кинофильмом, оставляя за собой горечь и тяжесть. Безусловно, Немезида теперь куда более осторожна в своих решениях, свет не исключают полностью, а умеренно дозируют, только вот… хватит ли его Ляпис? Пери волновалась, ведь самоцвет был недостаточно сильным теперь. И пусть всего несколько дней назад она едва ли не убила её, едва ли не убила огромное количество людей в этой организации! Пускай, разгромила стены, идя напролом, стремясь на свободу, невзирая на непреодолимые преграды. Плевать.       Перонелл всё равно не могла не волноваться.       — Как долго она содержится в подобных условиях? — голос её отражается слабым эхом от стен. Взгляд девушки останавливается на сером мониторе, на экране которого отображается, Лазурит, обхватившая собственные колени и полностью неподвижная. К радости Ротерс, мерцания не зафиксировано. Это подтвердил и Михаэль. По графику свет самоцвету представляли регулярно и даже полностью никогда не лишали.       — Сегодня идёт шестой день. Её планируют перевести через неделю или немного больше, когда все данные будут зафиксированы. К тому же… как они выразились, исследования будет проводить гораздо проще, когда самоцвет ослаблен и чисто с точки зрения удобства и безопасности я с ними согласен, но…       — Она уже проявляла какие-то признаки, как… как та Рубин? — резко прерывая его, Пери сглатывает болезненный ком в горле, не отрывая взора от экрана. Видеть Лазурит такой… сразу же после расцвета её сил, было не менее тяжело, чем наблюдать за прекрасным, но диким зверем, которого заперли в тесной клетке. И ведь это не так далеко от истины. Нынешняя камера была в два раза меньше, чем бывший «аквариум».       — Нет. С ней все хорошо, если судить по физиологическим показателям. По крайней мере, оболочка её не выказывает каких-то изменений. Психологически же… мне сложно сказать. Насколько ты помнишь, этот образец всегда вёл себя… странно, и нынешний случай не отличается от предыдущих. Она отказывается контактировать с нами, но, вынужден заметить, в этот раз в целом не реагирует вообще ни на что. Словно заперта в себе.       Парень задумчиво почёсывает подбородок, переводит взгляд на Ротерс и обратно, а затем тяжко вздыхает. Ему не нравилось обострившееся чувство беспокойства и эмоциональность коллеги. В их сфере чувства — это лишняя блажь, которую они не могли себе позволить. Конечно, и сам Михаэль питал жалость к их подопытным, но он также понимал, что знания врага важны для их ситуации. Важны для всего мира, чёрт возьми.       — Пожалуй… пожалуй, я начну с осмотра. Все банальные проверки, только быстро. Мне нужно самой во всём убедиться. Надеюсь, хоть в этом я не ограничена? — бормочет Ротерс, но особо-то и не дожидается ответа.       Через добрые сорок пять минут подготовки, знакомства с документацией, проверки работоспособности ошейника и стандартного предупреждения образца, Перонелл вновь стоит со своим набором инструментов вблизи Ляпис. Та не проявляет абсолютно никакого интереса к происходящему, разве что едва-едва оживает, вздрагивает в тот момент, когда её комнатку озаряет куда более яркий, нежели прежде, свет, но на этом… активность и заканчивается.       Неужели такое вообще можно назвать нормальным? Ведь учёная стоит рядом, держит горько знакомый Лазурит, набор инструментов в руках, а та — никак не реагирует. Пусть даже она и связана ассоциацией «ошейник — сопротивление — боль», но всё-таки! Пери ожидала злобного взгляда на себя, но никак не абсолютное безразличие.       — Образец? Как… как ты себя чувствуешь?       Глупо, о боже, как же глупо! Неужели она не могла спросить ничего умнее? Это не только странно для Ляпис, но и для самой Ротерс. Чего уж не положено, так это панибратство с образцом!       — Я должна осмотреть тебя ещё раз. Это пройдет быстро, поэтому… не беспокойся и… — добавляет она к собственным словам и обрывается на полуслове. «Не беспокойся? Ты ведёшь дружескую беседу с ребёнком или же работаешь, чёрт бы тебя побрал?»       Перонелл совершенно не понимает, откуда взялась эта брешь в её отчуждении, с чего вдруг она не может вести себя сдержанно и отстранёно, думая только о работе, обезличивая существо перед ней. Почему боится приблизиться, ведь вина тому вовсе не страх за собственную жизнь, она делала вещи и куда более рискованные, но…       Девушка болезненно сглатывает, ещё какое-то время пытается увидеть хоть малейший отклик в образце, но попытка кончается полной неудачей. Лазурит казалась ей не более чем каменной копией самой себя, как бы это комично не могло быть интерпретировано. Она не отвечает на заданный ей вопрос, и Ротерс приходится продолжать свое дело без каких-либо знаний об эмоциональном состоянии подопытной. Хотя, казалось бы, когда ей это мешало?       Следующую четверть часа учёная проводит в стандартном исследовании. Первым делом, она бросается к камню. По началу ей немного не по себе, ведь любой вид этой расы был крайне чувствителен к любой манипуляции с данной частью их тела. Прежняя Лазурит, та, которая впервые предстала Ротерс в полном сознании, вспылила только из-за одной просьбы повернуться, глянуть на камушек меж лопаток, а эта… Перонелл могла спокойно подойти к Ляпис, обойти её и встать за спиной. На просьбы подняться образец упорно не реагировала, принимать силу было бы глупо, поэтому Пери выбрала меньшую из зол. Она ожидала, что Лазурит хоть в этот раз постарается отстраниться (о нападении и речи быть не могло — все прекрасно знали, насколько ослабляет ограничение во свете, буквально как лишение человека источника энергии в виде пищи), но… образец позволял к себе приблизиться и, даже более того, никак не отреагировал на прикосновения Пери к камню. Это было настолько пугающим открытием, которое взбудоражило девушку поболее едва заметной нити на синем камне. Блондинка и та с трудом её заметила, приглядываясь долго-долго, проводя пальцем по гладкой части и попросту не ощущая неровности. Лишь через несколько минут ей удалось её рассмотреть, и то было ударом под дых. Пусть царапина не была пугающей, она вызвала в душе девушки бурный отклик, и, кажется у Ляпис тоже, ведь она впервые за всё время тяжело вздыхает, даже как-то рвано всхлипывает, что-то шепчет, но, увы, совсем не понять, что.       — Образец?..       В ответ ей тишина. Пери решает продолжать осмотр, пока не поздно.       Проверка реакции, тактильной, болевой чувствительности, попытка воззвать к силе… всё это преподносит крайне отрицательные результаты, но, что самое ужасное, Пери отмечает ещё одну немаловажную особенность, произошедшую с Ляпис. С её оболочкой.       Она перестала походить на человеческую.       Поначалу на ощупь, оглаживая её руку, Пери попросту решила, что ей это чудится: голубая кожа стала в разы холоднее, плотнее и даже твёрже, точно девушка трогала не физическую форму самоцвета, а самый настоящий камень. Таких показателей они никогда не фиксировали, разве что у одного искажённого. Так что же происходило теперь? Образец словно… всё глубже и глубже уходил в себя, покрываясь защитной скорлупой, не позволяющей навредить ей. Это и впрямь походило на скорлупу — чуть более синий налёт на теле, местами более тёмный, местами — менее.       — Хэй, Йенсен… Ты это видишь? Видишь же? — Она делает показательную попытку проткнуть тонкую и нежную ранее кожу на плече Ляпис, но ничего не выходит. Игла словно упирается во что-то и не идет дальше, а сам самоцвет… он даже не старается защититься или воспротивиться. Только сидит, уставившись в одну точку пустым взором и не пытается подняться. Только бормочет опять, но Пери с трудом распознает что-то похожее на »… чувствую… оно… там… не могу…». Кажется даже, она слышит собственное имя в этом бормотании.       — Да что с ней такое?! Ты же говорил, что вы её обследовали, и всё было в порядке? — чуть более отчаянно восклицает она, испуганно отстраняясь от образца и только сейчас, только теперь пугаясь ещё пуще прежнего. Куда сильнее, чем тогда, когда пыталась разглядеть крохотную царапину на гладком камне.       — Этого и не было, я готов поклясться тебе! Я бы вообще не просил тебя проводить всё это, так как точно знал, что все показатели в норме. Два дня назад так и было! — доносится ответная речь Михаэля в наушнике.       — А сегодня — нет! — блондинка зло смотрит в угол с камерой, не видя Михаэля, но точно зная, что тот прекрасно видит и слышит её. — Значит, надо было наблюдать за её состоянием ежедневно…       — Теперь-то точно… Поверь, Пи, мы фиксировали её поведение и все изменения! Мерцания не было, а всё остальное… серьёзные изучения я без тебя проводить не хотел. Сама понимаешь… Она и раньше была отстранённой, поэтому… беспокоиться лишь по этому поводу мы не стали. Чуть увеличили световой режим и…       — Ладно-ладно… Фиксируй всё. Поговорим об этом потом, нет времени выяснять отношения… Проклятье! И тут оно тоже! Погляди! — Она делает попытку нащупать вены Ляпис, берет её безвольную руку, но даже не в состоянии увидеть что-либо с этой твёрдой скорлупой. Становится всё ужаснее. Чтобы образец разрешал себя трогать… так безвольно… Так… безразлично. Кажется, ударь её Пери сейчас, та и не отреагирует. — Я хотела взять кровь и слюну у неё, доверить все исследования с жидкостями твоей умелой персоне, но теперь… Теперь придётся повременить с этим… Хотя бы с первым. И, ох чёрт, Михаэль… Мне кажется, что эта штука только растёт…       Она переворачивает руку самоцвета, открывая коллеге обзор на то, как потемнение на оболочке медленно, но верно расползается вдоль тела, охватывая и кончики пальцев в частности.       — Да ты когда нибудь видел, чтобы мы работали так с образцами? Я могу трогать её, как захочу, а ей всё равно, понимаешь? Всё равно! Я могу коснуться её рук, тела… грёбанного… камня, а ей абсолютно плевать, Йенсен! Она словно безмолвная глупая кукла!       На этих словах Перонелл резко хватает Ляпис за руку, точно желая подтвердить собственную теорию, но… тяжёлая ответная хватка заставляет ту испуганно вскрикнуть и вздрогнуть, в диком страхе даже попытаться вырваться, но всё впустую. Голубая ладонь, точно металлические клещи, лишь сильнее сжимает её запястье и тянет на себя, оставляя на бледной коже красные следы и заставляя приблизиться. В считанную секунду зелёные глаза оказываются на уровне голубых, но голубых прежде, ведь теперь Пери видит в них собственное испуганное и жалкое лицо. У Лазурит больше не было радужки и зрачков, лишь два подобия зеркал.       — Мне больно… Ротерс… больно… — голос Ляпис кажется таким чужим, глухим, ледяным, и в тоже время полным настоящего отчаяния, неописуемой боли и страданий, которые кажутся просто непомерными. Пери лишь дрожит, не зная, что и делать, с ужасом смотрит на саму себя в отражении и еле держится, чтобы не закричать вновь. А самоцвет тем временем продолжает: — Я не могу этого больше выносить… боль… Я чувствую её, Ротерс, понимаешь?! Чувствую! Она прямо в моём камне! Внутри… в самом центре! Я не могу нащупать её, но точно знаю, что она там! Это меня убивает! — Самоцвет притягивает человека всё ближе и ближе, с каждым словом его речь становится всё громче, и кажется, что она вот-вот станет просто оглушительной. — Помоги мне! Убери её! Я не вынесу этого ещё раз! Только не опять!       Пери с трудом удаётся вырваться из крепкой хватки Ляпис и испуганно отойти к дальней стене, наблюдая за тем, как та едва ли не падает от резкой смены положения, продолжает слепо озираться в поисках её, Перонелл, а затем точно также испуганно отползает в угол и тихо всхлипывает, после чего резко затихает и возвращается в былое безумное небытие.       Кажется, на сегодня все исследования подошли к концу.

***

      Оставшийся день пройдёт для девушки в сплошной бумажной волоките, ведь на Лазурит ей не хотелось давить вплоть до завтрашнего дня. Всё, что было нужно теперь, так это дать той подпитку в виде света, а уж затем продолжать любые дальнейшие манипуляции. Так думала Ротерс, и Йенсен с ней был целиком и полностью согласен. Им не хотелось потерять драгоценный образец вследствие такого глупого промаха.       Она не успела оглянуться, как её первый рабочий день подошел к концу, вынуждая прервать свою утомительную деятельность и вернуться к мирскому. Девушка была жутко утомлена, раз за разом прокручивая в голове произошедшее, вспоминая, как произошло то, что произошло, и благодаря все божественные силы, которые не дали Михаэлю в испуге привести в действие ошейник Лазурит. Каким-то чудом тот не бросился опрометчиво на защиту своей коллеги, а слушал и внимал словам самоцвета, которые оказались весьма и весьма полезны для них обоих.       Этой ночью Пери опять будет мучить бессонница, а как только ей удастся попасть в страну грёз, там её будут ожидать одни лишь кошмары.       Она переживет заново все свои глубинные страхи, гибель Лазурит, а после и её воскрешение, но в виде чудовища, которое ужасало девушку куда сильнее, чем горсть окровавленных осколков в ладонях. Учёная окунётся в ещё один момент, который она запомнит на всю оставшуюся жизнь — в те минуты, когда хватка Лазурит едва ли не сжимала её руку до хруста кости; когда отчаяние и боль существа были велики настолько, что, кажется, Перонелл и сама могла их ощутить, испытать ту обречённость самоцвета, чей камень имел, пусть и малое, но повреждение. Пери не только видела собственное отражение в зеркальных пустых глазах Ляпис, она буквально на какое-то время стала ею, и именно это напугало пуще неожиданной резкой смены поведения образца.       Во второй части своего сна Пери становится образцом, заключённым в крохотную комнатку, в одиночестве, лишь в компании собственной бесконечной боли и отчаяния. Ей хочется кричать и биться в стены, окружающие её со всех сторон, выбраться из этой западни, но при каждой попытке помещение лишь сужается, стены давят, а безнадежность и боль всё нарастают…       Пери просыпается с чудовищным криком, вся мокрая от ледяного пота и едва ли осознающая, где явь, а где сон. Она даже порывается рвануть к зеркалу, удостовериться, что она — живая. Ни монстр, ни искажённая, ни кто-либо ещё. Она резким движением подскакивает с кровати, в считанные мгновения оказывается у ванной комнаты, включает свет и только тогда, когда впивается взглядом в зеркало, ей становится немного спокойнее.       Безусловно, собственное отражение её никогда не радовало, да и теперь оно не стало лучше: красные глаза, бледное и болезненное лицо, дрожащие губы, а ещё жутко взлохмаченные волосы и тёмные пятна пота на светлой рубашке… Но именно сейчас она чувствовала неимоверное облегчение, видя себя в отражении.       Она открывает кран, поворачивает регулятор на максимально холодную подачу воды, набирает в ладошки ту и обливает собственное лицо. После парочки подобных процедур становится ещё лучше: мысли отрезвляются, страх отступает, а сердце прекращает разрывать грудную клетку изнутри.       «Она уже испытывала это раньше, верно?» — вдруг неожиданно всплывает в голове мысль и касается она далеко не Перонелл. Девушка вспоминает слова Лазурит, которые та выкрикивала в своем отчаянье. На тот момент Пери не придала им особого значения, но теперь… у неё было достаточно времени, — стрелка на часах остановилась ровно на двух ночи — чтобы всё хорошенько обдумать и вспомнить.       Если Лазурит уже сталкивалась с таким, значит, способ излечиться всё-таки есть? И Пери обязана отыскать его, чего бы ей это не стоило.