Шлюха и сутенёр

Кашель. Хриплый и влажный. Сдирающий слизистую и отсыревший никотин с глотки. Во рту стоит отвратительный вкус металла и тухлятины. Налёт въедается в зубы, разъедая эмаль и цемент. Язык перекатывает по ротовой полости склизкий сгусток. Мерзость. Он закрывает искривлённый рот рукавом грязного плаща, потому что улыбка у него не грёбаная сахарная вата, не молоко с мёдом, не соевый шоколад. Его улыбка порождает насилие. Он сам весь будто создан из боли и чужих страданий, слёз и стухшей крови. Разломанный. Склеенный. Падкий на страх. И поэтому сегодня ночью Рюноскэ Акутагава выстрелит себе в висок. Эта мысль просто вбилась ему в покрывшийся накипью череп, пока он въедливо смеялся собственными ощерившимися бесами во второй половине дня, когда снёс голову одним выстрелом какому-то ублюдку. Тощая псина в тёмном переулке проблёвывается желчью и скулит, когда Акутагава подходит. Он давится сдавленным хриплым смехом при виде облысевшего жалкого животного, которое жмётся к обоссанной стене с каждым его шагом. Сплёвывает кровью на её выпирающие рёбра. Задыхается от вставшей поперёк глотки горечи, потому что его боятся только оголодавшие собаки. Какая, блять, мерзость, Рюноскэ. Во что ты превратился? Он захлёбывается в собственном яде, выедающее всё до костей, и харкается кусками полупереваренной пищи со слизью. Псина дёргается, когда он с грудным рыком хватает её за шею. Ярость. Она буквально исходит от него. Рюноскэ встряхивает, поднимая её на уровень своего перекошенного лица, и долбит. Вдалбливает затылок визжащей полудохлой псины в бетонную стену, которая просит кровь, слюни и сперму. Рукав плаща с треском рвётся. Ярость выползает из его ощерившихся оскалом губ и бросается вперёд. Псина взвизгивает, вгрызаясь жёлтыми с налётом зубами ему в свободную руку, раздрабливая кость. Слюна стекает по его тонким бледным пальцам, когда он прогрызанной рукой выворачивает её клацающую пасть. Бешенство идет по венам. — Дрянь! Хруст её шеи играет арфой у него в ушах. Голые малолетки перебирают струны окровавленными пальцами перед Иисусом со вставшим хуем. Он смотрит в эти закатившиеся карие глаза, облизывает нарочито медленно сухие губы и схаркивает вязкую слюну ей в морду. Угасшее разочарование в людях у этой псины выветривается из его памяти, как имена шлюх, которые стонали под ним. Потому что он перерезал им глотки наточенным Batterfly Knife. Последний агоничный вопль и брызнувшая в лицо горячая кровь — вот настоящее наслаждение. И ни одна элитная шлюха не заставит его кончить так, как он кончает уже в начинающее разлагаться тело. Ни одна умелая блядь не заставит его застонать так, как он стонет, когда мёртвый шершавый язык слизывает с его залупы сперму. Смерть — вот что действительно возбуждает. Акутагава в каком-то исступлении продолжает сдавливать повисшую на его руках шею, пока кадык болезненно не упирается ему в кожу. Глухо смеётся, пряча собственное омерзительное лицо в её блохастой шерсти. Тяжело дышит, сглатывая тошноту от спёртого запаха псины. Ему становится жарко. И как, дохлые собаки тоже возбуждают? — Блять, блять, блять, — он в отвращении отшвыривает от себя дохлое тело, которое всё ещё продолжает его бояться, перебегая на другую сторону дороги. Тянет сальные волосы в разные стороны, обмазывая их вязкой слюной, и как загнанный зверь в ловушке делает несколько шагов назад. Вспоминает сладковатый запах разложения, от которого его член моментально встаёт, и успокаивается, когда понимает, что завтра утром он будет пахнуть также. Он поправляет белоснежный платок и закуривает сигару. От переулка, где он только что задушил псину, до обосранного притона примерно дохуя. Акутагава продолжает путь.