Шлюха и сутенёр

Когда Акутагава заходит в неприметную железную дверь, его оглушает гремучая смесь: запах блевотины, мочи, гнили, дерьма, пота и спермы. Омерзительный притон для таких же выблядков, как и он сам. Рюноскэ уже не закрывает разодранным рукавом плаща лицо и едва ли не наслаждается тонким ароматом гниения и стухшей крови. Тяжёлая подошва раскрошивает осколки чьих-то трупов без сожаления и сентиментализма, и когда говорят, что Безумный пёс пойдёт по костям, они не врут. — Он здесь? — Рюноскэ нещадно хрипит, кроша скуренную сигару о шатающийся стол, и краем глаза замечает у сидящего к нему спиной в руках комбинацию фул-хаус. Чёртов ублюдок воодушевился тройкой и парой, выдвигая алл-ин. Как забавно, что он проёбывается по всем фронтам, когда ещё один выблядок идёт ва-банк. — Да, — спрашиваемый даже не отрывается от своих карт. Улыбка проскальзывает на губах, разрушая образ. У него каре. Четыре карты одной и той же велью. Он загребает потными руками все поставленные фишки на тысячу долларов. Рюноскэ слышит улюлюканье. — Эй, пёс, сыграешь с нами? После этого «пёс» Акутагава обязан вырезать всем собравшимся кадык чёрным лезвием, бросить себе под ноги и перетереть в крошку подошвой. Был. А сейчас только ощетинивается, потому что в этой комнате, в этом месте и в этой грёбаной стране он нихуя не стоит. Был безумным псом, а стал лающей и воющей собакой, имени которой никто больше не боится. — На хуй иди, — скалится. Подражает образу. Слишком примитивно и мерзко. И уходит из этой пропитанной блядством комнаты, где разжиревшие ублюдки играют на деньги, шлюх, наркотики и чьи-то жизни. Как иронично, ведь только здесь всегда идёт на хуй именно он. Только он насаживается тощим задом, стонет как шлюха и позволяет кончать в себя. На хуй идёт Акутагава. Всегда. — Безумный пёс, какая встреча. Рюноскэ морщится, когда чувствует шеей седую сталь. Простуженный голос Дазая пробивает его лёгочные трубки, и он задыхается в кашле, будто только сейчас ощущая всю мерзость этого места. Здесь темно. Горит только какая-то облупившаяся лампа. — Осаму, — прокуренно-сломанный голос отражается от разбитых бутылок и шприцев. Это грязно, когда Акутагава вырезал всем своим шлюхам сердце, которые говорили о какой-то любви, а сейчас он сам подставляет Дазаю шею, тощий зад и самого себя. И чувствует, как тонкое лезвие оставляет длинную неглубокую полосу на коже. Рюноскэ, всё ещё пытаясь вернуть себе своё имя, небрежно перерезает горловину блядям, которым он уже платит, потому что сосать хуй простого пса никто не хочет. Какая ирония, что он сам стал личной шлюхой Осаму, подставляя самый слабый участок тела — шею. Но это не доверие, совсем нет. А потом встаёт напротив и ожидает. Мол, вот я — с раззявленной грудиной перед тобой. Только бери до ссадин, еби до содранного горла и кончай внутрь с хлюпающим звуком. Грязно, липко и жарко. До багровых засосов, следов от зубов и синяков на тазобедренных косточках. — Зачем ты здесь? Дазай протирает заляпанное кровью лезвие и отбрасывает тряпку куда-то в сторону. И дёргает его за волосы; Рюноскэ склоняет голову настолько низко, что выпирают шейные позвонки — хочешь, вырезай и растирай подошвой ботинок в крошку. Осаму делает ему подсечку, и он с глухим шипением падает на острые колени, разбрызгивая чью-то блевотину. Револьвер, измазанный в крови и слюне, проскальзывает в его осипшую глотку до самых гланд, соскребая слизистую и отсыревший никотин с нёба. Слюноотделение повышается и глотку нещадно саднит, но Акутагава смотрит на своего грёбаного идола снизу вверх и насаживается ещё глубже, ощупывая языком корпус. — Я ещё раз спрашиваю, зачем ты здесь? Натягивая грязные ломкие волосы на кулак, Дазай проталкивает ствол, наслаждаясь его задушенным кашлем. Слюна стекает по подбородку на брюки и грязный плащ. Как отвратительно. Он мог бы отодвинуть револьвер в сторону так, чтобы он упирался ему в щёку, и ответить, но он не делает этого. Безумный пёс ждёт удара. И он его получает, морщась и прокусывая язык. Колено Осаму вдалбливается в его нижнюю челюсть, и от удара о металл зубы крошатся. Сглатывать кровь и слюни чисто физически не получается. И Безумный пёс захлёбывается. — Знаешь, Рюноскэ, ты жалок, — он едко усмехается, кладя палец на курок. — Приходишь сюда и сосешь мне. На что ты до сих пор надеешься? О, Дазай, он надеется, что ты прострелишь себе глотку так, что отлетит башка. Пока ты трахаешь его раком, шепча грязное «безумная шлюха» ему на ухо, его член находится в полувозбуждённом состоянии. Он надеется, что ты наконец себя убьёшь, чтобы он смог кончить в твоё отмеченное разложением тело. Сделай ему одолжение, Осаму Дазай. Убей себя. — Ты чёртов жалкий ублюдок, как же ты заебал меня! Как иронично, что ебёт здесь только он. Осаму хрипло смеётся, схаркиваясь слизью в лицо Акутагавы, а его указательный палец дрожит. Всего одно нажатие и всё закончится. Помни, что либо ты, либо тебя. И Рюноскэ наконец решается.