Шлюха и сутенёр

Это возбуждает, когда ты держишь в руках чью-то жизнь. Со стороны это выглядело бы эстетично. Двое худощавых парней — один со вставшим хуем стоит, направив дуло револьвера другому в глотку; второй на коленях. Но у второго в бледной руке пистолет. От такого развития событий хочется проблеваться, потому что это слишком ожидаемо. P250 против R8 Revolver. Шлюха против сутенёра. Рюноскэ возводит палец на курок; он не дрожит. — Забавно, — хмыкает Дазай, поигрывая дулом револьвера в его глотке. — Отсосешь в последний раз? В воздухе слишком явно трещит напряжение. Он смотрит вниз, в чёртово пекло, вскипевшую ртуть и на красные обветренные губы, обхватывающие ствол. Это такой изврат, что шлюхи с плётками и кляпами сходились бы во мнении: это изврат. Дазай чувствует, как выделяется капля спермы, впитываясь в ткань его боксеров. Но у Акутагавы не стоит. — Шлюха, — он стонет сквозь сжатые челюсти, стягивая пальцами чёрные с седыми клочками волосы Рюноскэ. — Ты крашеная шлюха. Другая рука порывается сжать собственный член у основания, но нельзя. Надо помнить, либо ты, либо тебя. И они оба об этом помнят. — Какая ты, блять, шлюха, — хрипит Дазай; он не может сдерживаться: член пульсирует и напряжение отдаётся в висках. Голова раскалывается. Осаму вытаскивает с причмокивающим звуком из его рта ствол, упирая дуло ему в висок. Трясущаяся рука справляется с пряжкой ремня только со второго раза. Шея покрывается мурашками, когда его холодная рука поддевает член и скользит в глотку Рюноскэ. — Ты же шалава, правда? — Дазай сдавленно стонет, двигая бёдрами. Красная залупа упирается ему в гланды точно так же, как и револьвер. Но теперь глотку не саднит. — Ты не пёс, Рюноскэ. Ты безумная шлюха. Слова нежности и проклятий вырываются из его пересохших губ; хоть сколько облизывай — они всё равно высохнут от учащённого дыхания. От вида Акутагавы с его членом во рту. Дуло револьвера упирается ему в висок, но у Рюноскэ не стоит до сих пор. — Я убью тебя, тупая ты сука, — он смотрит вниз, на него, с этой говноедской усмешкой, вдалбливаясь ему в глотку. — Я тебя пристрелю, как собаку. Ты же должен соответствовать своему образу, да, Безумный пёс? Осаму впечатывает его лицо себе в лобок, пока дуло пистолета упирается ему в бедро. Сдавленно выстанывает мерзость. — Твоё имя боялись произнести, а сейчас что? — он смеётся с гнилью на зубах. — Сейчас ты стоишь на коленях и сосешь мне хуй. Как был псом, так псом и подохнешь. Кончает. И стреляет. Горячая кровь ошпаривает лицо Акутагавы. Дазай дёргается вперёд, усмехается. И падает. Его находящийся в полувозбуждённом состоянии член выскальзывает изо рта Рюноскэ. Красная залупа мелькает перед глазами. Ты должен был помнить, Дазай, или ты, или тебя. Как прискорбно, что ты на секунду забыл об этом. Он рвано дышит. Прислушивается к звуку снаружи. У него начинает болезненно пульсировать в области паха. Наслаждается видом и теряет самообладание, когда тело Дазая продолжает трястись в агонии. Он смотрит на его обвисший член, месиво вместо лобка, казавшуюся в тусклой подсобке чёрную кровь и слипшиеся волосы. Акутагава просто хочет проникнуть в его раззявленный в «ты шлюха» рот, настолько глубоко, чтобы достать до гланд. Чтобы расколоть глотку надвое. Рюноскэ хочет услышать булькающий звук его победы. Чавкающий. Мазнувшую по ушам арфу. Он переворачивает полумёртвое тело с застекленелыми глазами и смотрит на эти дыры. Первый выстрел в лобок. Второй в грудину. Смерть наступила мгновенно. Дрожащими в ломке пальцами он давит на челюсть, чтобы его рот открылся шире. Сжимает пульсирующий член у основания и долбится, долбится. Едва не кончает от чавкающего, заглатывающего звука. Кровь, льющаяся изнутри, служит смазкой. Трахать мёртвых удобно, рвотных рефлексов у них не наблюдается. И Акутагава, скорчившись, долбится в его рот, стягивая волосы на лобке. Не отрезвляет. Однажды он предложил ему, когда Дазай драл его на сухую на заднем сидении машины, парный суицид. Ванна, полная ледяной воды. Заточенное лезвие, чтобы раз и наверняка. Удавка, балка и табурет. Таблетки. Свинец. Крыша многоэтажки. Вариантов было много, но времени мало. И Дазай согласился. Когда долбился в него хуем, задевая простату, и кончал внутрь, как в сточную канаву. Ощущение было такое. Выдохнул «да» вместе со стоном и спермой. А у Акутагавы была такая ебанутая черта характера — принимать всё слишком близко. Член Дазая сжимал прямой кишкой, а все его гнилые слова впитывал как губка. Он ненавидел Осаму, потому что был одержим. Одержим им самим и его мёртвым телом перед глазами, когда дрочил в подворотнях, подпирая стены. И теперь ему сносит крышу, когда через часы горячий язык Осаму твердеет и становится шершавым. Когда появляется этот тонкий аромат разложения. Настолько сладкий, что сводит скулы. У него член уже болит от постоянного напряжения, и Акутагава морщится, выдыхая ему в ледяное ухо: — Ты никогда не сдерживал обещания, Дазай. Ты делал вид, что хочешь умереть, а на деле боялся смерти. И хватает его за посеревшую руку с револьвером, кладя указательный палец поверх его. Упирает дуло себе в висок. Акутагава умеет сдерживать обещания. Он — не Дазай. В его пистолете было две пули. Одна — Осаму в лоб, вторая ему. Но что-то пошло не так. — Я выполнил его за тебя. И нажимает на курок. За стеной у кого-то комбинация флеш-рояля. Улюлюканье ублюдков заглушает выстрел. Рюноскэ как был псом, так псом и умер, на коленях и заляпанный спермой. Ему в аду смешно.