Все лучшее в нас

Рейнарду уже которую неделю ужасно спалось. Он беспокойно ерзал, сбивая под собой простыню, время от времени ворочался с боку на бок, снедаемый болью, а иногда ему ни с того ни с сего становилось тяжело дышать. В такие моменты он был вынужден ложиться на спину и изо всех сил пытался выровнять дыхание. Ко всему прочему, его колени гудели и ныли, кисти рук пробирал тремор, а сердце наливалось изнутри пульсирующей, давящей болью. Сам он предполагал, что это всего лишь последствия пренебрежения ежедневными тренировками. Считал, будто его возраст уже начинал брать свое. Но правда ли это? Всеми этими долгими и болезненными ночами он лежал на спине в своей одинокой спальне и только и мог, что вспоминать и думать. О многих вещах. Хотя бы даже о том, что на жесткой постели в солдатском путевом шатре он высыпался когда-то куда лучше. Он часто думал о словах, оброненных Мэвой в один из последних дней их пути. «Больше, чем королевой», — сказала она тогда, но с тех пор вряд ли кого-то где-то стало больше или меньше. У вернувшейся на престол правительницы и у сколоченной ею заново системы местного самоуправления все эти несколько лет дел было столько, что при дворе определенно страдал бессонницей не только Рейнард. Исбель, ныне будучи придворной чародейкой, только и успевала, что в свободные минуты советовать несчастным целебные отвары и заказывать нужные травы и прочие ингредиенты у интенданта. Однако всеобщий колоссальный труд не мог рано или поздно не дать долгожданных плодов: всего пара лет — и в Лирии вновь собирали обильные урожаи, а Ривия исцелилась от тяжких следов войны. Через главный тракт и по судоходным путям вновь наладилась торговля, потому как Лирии и Ривии снова было что предложить соседям и не приходилось отдавать последние пожитки в обмен на заморский кусок хлеба. Но даже сейчас, несмотря на скорое разрешение наиболее болезненных проблем, легко не было никому. Рейнард прекрасно это понимал и покорно ждал подходящего момента для откровенного разговора. Но каждый раз думал: а должен ли он что-то предпринять самостоятельно? Что он мог бы сказать или сделать, на что он вообще имеет право? К тому же, даже чувствуя, что его время уходит ощутимо быстрее, он был не в состоянии напоминать ей о чем-либо. Боялся, что эти воспоминания могут ранить ее. Рейнард считал смерть Виллема ужасным горем, невозможной несправедливостью, ведь мальчик был совсем еще юн. В своих решениях он не до конца осознавал последствий, и Рейнард писал ему об этом в абсолютно всех депешах, в отчаянии посланных принцу. Сам Рейнард не знал, что именно произошло на воротах. Гаскон отправился к лебедке и видел все своими глазами, но он никогда не рассказывал об этом. Все, что запомнилось самому Рейнарду, это ЕЕ истошный крик и она сама в крови своего сына, чье бледное тело она обхватила руками. И какая же огромная, какая невероятная сила была в этой женщине, которая в тот же миг поднялась с колен и с боевым кличем отправила свою армию вперед, в заведомо неравный бой, воодушевляя и разжигая ярость в сердцах солдат. И как сражалась тогда сама, как кричала, не позволяя слезам застилать ей глаза, заставляя себя смотреть ровно перед собой и наносить удары в самые слабые места, бить как можно больнее, отдавая всю силу, на какую только была способна. Гаскон тоже сильно изменился после той ночи. Вряд ли потому что сам был на волосок от гибели — нет, скорее всего его это вообще не волновало. Определенно, что-то другое в нем отозвалось в тот день. Что-то, наверняка для него очень важное. Все еще в надежде уйти от собственных мыслей и забыться во сне, Рейнард обхватил себя руками и съежился. Он уже давно привык к одиночеству, к этому щемящему душевному голоду, но при воспоминаниях о Гасконе этот голод с новой силой взвыл в нем. Он не слышал о Кобелином Князе с тех пор, как Мэва пожаловала тому имение. Знал только, что с концом войны подошло к концу и время Кобелей. Большая часть их, очарованная воинственной королевой и последними битвами под ее началом, официально присоединилась к королевской армии. Некоторые из ребят остались при новом имении Гаскона, потому как тот был счастлив разделить с кем-то свой новый быт, а Кобели состояли по большей части из безродных и отверженных. У многих из них были семьи в окрестностях Спаллы, но мало кто из местных смог пережить войну, а потому возвращаться им было особенно некуда, раз никто больше не вел их устраивать грабежи и чинить разбой. И потому Гаскон не мог не предложить своим людям осесть где-то, где уютно, хорошо и богато. Было тяжело себе в этом признаться, но Рейнард очень скучал по нему. Это ощущение почему-то смежалось с чувством стыда, странной неловкости, удручающей неправдоподобности. В полудреме Рейнард едва ли не видел прямо перед собой довольную гасконову ухмылку, едва ли не слышал сбитое его дыхание и очень отчетливо чувствовал движения его ловких рук, иногда прикосновения к нему самому, страстные или ласковые, но всегда требующие все большего. Очень хорошо он помнил и его беззаботный юношеский смех. В то время Рейнард забывался в нем, терялся в его всеобъемлющей любви к удовольствиям жизни, в его харизме и наигранной роли бродячего пса. На деле был он скорее потерянным щенком, способным, однако, с легкостью примерять на себя сотни ролей, и в то же время действительно умеющим гораздо больше, чем кажется. И Кобели шли за ним далеко не просто так — он хорошо умел вести за собой. В определенные моменты их близости Рейнард был очень благодарен ему за это. Но в то же время эти воспоминания ощущались чем-то неправильным, а удовольствие — мерзким и недостойным. Потому как не мог он позволить себе мысли, что когда-либо любил по-настоящему кого-то, кроме Мэвы. Это попросту не могло быть правдой. Уже начинало светать, и совсем скоро вдалеке послышалась первая петушиная песнь. Рейнард открыл усталые глаза, не знавшие сна и покоя уже которое утро подряд, приподнялся и с тяжестью спустил на пол ноги. Он чувствовал себя выбившимся из мерного течения времени, застывшим в нем несколькими годами ранее. И никакие петухи не способны были разбудить его и избавить от этой ноши. Все это время он продолжал жить с тягостным ощущением, будто война для него никогда не заканчивалась. Будто она продолжает кипеть в нем, каждое утро разрушая изнутри. Жить горестными потерями, множеством неразрешенных проблем и вопросов, возможно, даже тоской по живому теплу. Чувством, будто лично он, Рейнард, потерпел в ней громогласное поражение. Пустотой, которую во всех этих бесконечных придворных буднях заполнить ему было нечем. Близился первый со времен войны большой лирийский праздник урожая. *** Рейнард поднялся в шумный, теплый и пахнущий свежей выпечкой зал ближе к полудню. Тронный зал в этот день являл собой апофеоз празднества и меньше всего походил на место, где восседает обычно правительница. Колонны и стены украшали волшебные композиции из разноцветных лент и живых цветов, к которым несомненно приложила руку придворная чародейка. Сама же Исбель не стояла по правую руку от королевы, чинно исполняя обязанности — она, смеясь, бегала по залу вместе с группой ребятишек, и головы каждого из них украшали заботливо сплетенные ее руками яркие цветочные венки. Бегали они, разумеется, босиком, а следом за ними вприпрыжку несся Панталон, явно увлеченный игрой ничуть не меньше. Рейнард приметил их почти сразу, и присутствие на празднике игривого пса определенно означало и присутствие его хозяина. Которого, однако, видно не было. На сегодня Мэва освободила его, главнокомандующего, от всех обязанностей, однако он все равно провел утро в привычных для него казармах, пытаясь привести себя в порядок и приладить к своему парадному доспеху чистый плащ. Безусловно, королева не могла оставить замок без охраны, особенно в такой день. Напротив, специальный план расположения войск на время торжества был спланирован заранее, и, конечно же, Рейнардом лично. Впоследствии координирование этого плана было передано в другие руки, и Рейнард переживал о всеобщей безопасности уже без возможности участвовать в ее обеспечении. Но что тут поделаешь? — приказ есть приказ. Людей было действительно много, значительную их часть представляли лорды, графы и прочие политические гости королевы. Однако Мэва не так давно отмечала, что этот праздник нужен в первую очередь для поднятия духа простых рабочих и землепашцев, которые до сих пор вынуждены восстанавливать поля, сады и охотничьи угодья. И потому в этот день часть территорий при замке, а также этот зал, возможно, впервые превращенный из тронного в праздничный, были открыты для всех желающих присоединиться к празднованию. Вдоль стен стояли длинные столы с яствами и винами, абсолютно все содержимое которых — обильный урожай с благодатных местных земель. Растянулось празднество далеко за пределы замка. В кметских деревнях тоже праздновали богатство урожая и восхваляли Мелитэле с не меньшим чувством и размахом. Соседи осыпали друг друга подарками и угощениями, трактиры стояли вверх дном, отовсюду звучали молитвы и песни, и все они шли нараспев и от чистого сердца. Глядя на этих людей, невозможно было поверить, что совсем недавно по этим же землям прошлось испепеляющее пламя войны. Королеву он нашел взглядом мгновенно, несмотря на разномастную толпу. Мэва стояла в самой освещенной части зала, яркий и теплый свет, соприкасаясь с металлом ее золотого доспеха, создавал впечатление, будто тот светится сам по себе. Как солнце, выплавленное в изящные формы и озаряющее все вокруг своим ласковым светом. На ее лице сияла улыбка, время от времени она даже смеялась, а ведь как давно Рейнард не слышал ее смеха! Светлые волосы были заплетены сзади, но как-то очень неловко, уж точно не ее руками — уж очень отчетливо виднелись выбившиеся золотистые пряди. И, что показалось Рейнарду самым удивительным, сегодня вместо привычного королевского обруча ее голову украшал белоснежный венок из ромашек. О, какая уютная красота открывалась в Мэве из этого, казалось бы, нелепого образа. Ромашковый венок, ее светлое, смеющееся лицо, а в противовес всему этому — шрам на ее щеке и светящийся боевой доспех. Она выглядела не как королева, а как самая настоящая богиня, столько в ней было нежности и столько при этом достоинства являла она собой. Какое-то время Рейнард стоял и просто смотрел на нее из тени, не в состоянии отвести взгляд. Ему казалось, будто даже усталость в нем самом исцеляется тем теплом, которое излучала сейчас Мэва. И ему действительно очень не хватало этого тепла. Еще раз бросив беглый взгляд на гостей, он сумел разглядеть много знакомых лиц, но найти Гаскона удалось с трудом. Он стоял в одном из темных углов, за колоннами, совершенно непохожий сам на себя. Одет он был гораздо богаче, чем обычно: на нем были глубокого изумрудного цвета одежды, которые ему очень шли, и бордовая накидка через левое плечо, украшенная все той же бахромой. Единственное, что не изменилось — все та же потертая тиролька с пером. Рейнарда почему-то позабавило это уютное, но нелепое сочетание. Вряд ли что-то мешало ныне богатому лорду Броссарду приобрести себе новую, но, видимо, был он гораздо более сентиментален, чем могло показаться. Выглядел Гаскон, к тому же, совершенно отрешенным, чего на памяти Рейнарда никогда не бывало с ним. Всегда харизматичный и не в меру общительный, он лез в самые горячие споры и в самые личные разговоры, из которых выуживал то, что было ему нужно, и всегда выходил из них, разумеется, с непоколебимым достоинством. Сейчас же, на фоне всеобщей радости, он выглядел слишком далеким от людей. Находящимся будто бы вне праздника и вне времени вообще. Одинокий и безмолвный. Каким чувствовал себя сейчас и сам Рейнард. Однако, стоило Гаскону заметить его, как взгляд Кобелиного князя, еще мгновение назад пустой и скучающий, вновь загорелся, а на лице заиграла улыбка. Рейнарду едва удалось уловить момент, когда он сдвинулся с места и мгновенно затерялся в толпе, от которой все это время изо всех сил отделялся. И теперь Рейнард знал наверняка: они еще встретятся сегодня. Решившись, наконец, пройти непосредственно в праздничный зал, он ощутил на себе реальные размеры толпы. Ему с трудом удавалось идти в сторону Мэвы, никого при этом не задевая, как перед ним неожиданно возникли двое грузных мужчин, явно в какой-то перепалке друг с другом. Попытавшись избежать столкновения, Ренард отпрянул назад. Еще год назад этот маневр удался бы ему без труда, но теперь тело утратило часть старых рефлексов. Он потерял равновесие, а тяжелый доспех едва не утянул его назад. Но откуда-то из тени возникли ловкие, сильные руки, которые в нужный момент подтолкнули его обратно, помогая удержаться на ногах. — А я ведь знал, что ты и на праздники будешь носить какой-нибудь да доспех. Оказавшись снова в состоянии равновесия, Рейнард увидел рядом с собой разминающего кисти рук Гаскона. Он не представлял, каким образом тому удалось предотвратить падение, но был крайне благодарен, о чем красноречиво говорило его испуганное выражение лица. — Гаскон! Я так рад тебя видеть. — Взаимно, дружище. Теперь, когда тот стоял прямо перед ним, Рейнард обратил наконец внимание, что вообще весь Гаскон стал выглядеть совершенно иначе. Изменилась далеко не только его одежда. Взгляд его был другим, и улыбка другой, он перестал гордо приосаниваться, и даже его насмешка над Рейнардом прозвучала так, словно он потратил на нее последние свои душевные силы. Казалось, будто титул лорда и такие желанные им ранее богатства и признание превратили его в тень самого себя. Кобелиный князь, а ныне лорд Броссард выглядел совершенно несчастным, хотя изо всех сил пытался скрыть это. Отчего Рейнарду стало еще беспокойнее. И тут же, словно почувствовав его мысли, Гаскон мгновенно приосанился и засмеялся, потрепав Рейнарда по плечу. А после, не говоря больше ни слова, кивнул в сторону Мэвы, и они направились к ней уже вдвоем. Она продолжала беседовать с кем-то, и только сейчас стало понятно, что собеседником ее был Габор в компании еще нескольких краснолюдов. В одном из них Рейнард признал королевского интенданта, а с другим знаком не был. Второй оказался ривийским главным кладовщиком и по совместительству координатором путей сообщения между Ривией и Лирией. Он многократно и с радостью сообщал, что в Ривийском замке уже начали сбор зимних заготовок, углублялся в описания самого процесса консервации и особенностей хранения мяса и свежей зелени. Габор прервал его размеренное повествование, горячо поприветствовав Рейнарда и Гаскона, едва они показались. Сам Рейнард видел его в последнее время довольно часто, а вот Гаскона Габор встретил скорее всего впервые с момента, как тот стал зваться лордом Броссардом. Их общий знакомый сперва долго хвалил лирийский хмель, но в конце не удержался, все-таки сказав, что в Махакаме его варят немного крепче. Затем шутливо предложил Гаскону посоревноваться с интендантом, который до сих пор не верил на слово, что человек способен выпить больше, чем краснолюд. Гаскон почти сразу отказался, ссылаясь на желание взглянуть, что будет на столах ближе к вечеру не из-под этих самых столов. После недолгой беседы вся краснолюдская компания распрощалась как с ними двоими, так и с Мэвой, оставив их троих наедине, если вообще можно было так выразиться. Потому как праздник был в самом разгаре, и гостей позади них становилось только больше. Мэва выглядела такой спокойной и счастливой, как, наверное, никогда раньше. Все это время она молча и с улыбкой смотрела на них. Рейнард никак не мог подобрать нужных слов, но, к его счастью, первым прервал тишину Гаскон. — Мэва, — счастливо выдохнул он, — был рад получить приглашение! — Лорд Броссард, — обратилась она в ответ наигранно-официальным тоном. Гаскон словно бы вздрогнул, скрестив руки на груди. — Что-то никак не привыкну к тому, как это звучит. — Не нравится новый титул? Мне помнится, у тебя их всегда было много, один краше другого. К тому же, этот принадлежит тебе по праву. Гаскон не ответил. Рейнард не придумал ничего лучше, чем пригласить их двоих к столу и продолжить беседу уже там. Они нашли самое неприметное место во всем зале и остались там, увлеченные беседой друг с другом вплоть до самого вечера. Впервые за эти несколько лет Рейнард мог так легко говорить с Мэвой и видеть ее во всей этой легкой и праздничной обстановке. Такой простой и уютный цветочный венок делал ее гораздо ближе, и называть ее величество только по имени становилось гораздо проще. Рейнарду все хотелось именно сегодня напомнить ей о тех словах, день казался более чем подходящим. Сделать в присутствии Гаскона он так и не решился. Он не мог понять, было ли это из-за неловкости перед Гасконом или же из-за нежелания выносить свою любовь к Мэве за пределы них двоих. Хотя и Гаскон не чувствовался чужим человеком, особенно после того, как они были какое-то время настолько близко, насколько это вообще бывает. И оттого на сердце его грузом лежала неподъемная тяжесть. Вечером убранство столов и правда сменилось. Появились даже традиционные краснолюдские блюда и напитки — не столько ради разнообразия, сколько ради желания показать их неоспоримую причастность к празднеству. Многие краснолюды подтянулись после войны к этим землям и потратили много сил на помощь в их восстановлении. И не только они. Множество нелюдей прониклись хорошим отношением к правительнице. К тому же, Мэва приняла решение оставить некоторые из нильфгаардских реформ, которые давали нелюдям во многих отношениях равные права с людьми. И, в частности, благодаря действиям Габора после войны люди стали относиться к нелюдям гораздо терпимее, а некоторые махакамские семьи даже стали настроены на торговлю с Лирией и Ривией. Мэва с каждым часом выглядела все более измотанной, иногда она вынуждена была временно покидать Гаскона и Рейнарда для бесед с гостями из соседних земель. Уже в роли королевы и для определенных политических целей. Однако ближе к вечеру беседовать на трезвую голову стало уже не с кем, и потому она, наконец, позволила выпить и себе. Гаскон говорил непривычно мало о своем нынешнем, больше скорее слушал или меланхолично впадал в воспоминания. Несколько раз упомянул, что чувствует себя не на своем месте, взглядом часто и обеспокоенно выискивал в ногах гостей Панталона, после чего успокаивался и вновь включался в беседу. Мэва просто выглядела счастливой и довольной, Рейнард не ожидал увидеть ее настолько прекрасной в своей непринужденности сегодня. Прическа ее была окончательно испорчена, но это только добавляло ей прелести, а их диалогу — уюта и близости. Рейнард наслаждался каждым мгновением, больше всего боясь скорого окончания торжества. Его ужасала мысль, что уже завтра Гаскон и его верный четырехлапый друг вернутся в имение, и Мэва сменит улыбки и смех на холодное и сдержанное молчание, а белоснежный венок — на привычный, тяжелый золотой обруч. Ему казалось, что он должен сделать хоть что-то. Что кто-нибудь должен сделать хоть что-то, чтобы это остановить. Он не мог больше провести ни одной из своих ужасных ночей в очередных размышлениях о том, что он ничего не сделал тогда, когда это было нужно больше всего. Но ему в голову ничего не приходило. Как и всегда. К счастью, Мэва сделала кое-что. Она предложила Гаскону остаться в замке еще на пару дней, на что он с радостью согласился. И тогда на душе у Рейнарда посветлело. Гулянья кметов продолжались до самого утра, в то время как главный зал и прочие замковые территории почти опустели уже к полуночи. Многие из гостей, которых ждала по возвращению домой долгая дорога, остались с позволения королевы ночевать в стенах замка до завтрашнего дня. В эту ночь Рейнард заснул с улыбкой на лице. Боль в коленях никуда не делась, но сейчас он почти не обращал на нее внимания. Несмотря на то, что в спальне он был по-прежнему один, одиноким он себя не чувствовал. Весь этот праздник, то, что увидел он в улыбке Мэвы и в отрешенном взгляде Гаскона — все это говорило ему о многом. *** Выспаться у него не вышло снова. Ранним утром, еще до восхода солнца, в спальню ворвался Гаскон, за которым весело мчался его пес. Оба они, перепачканные в пыли, тут же прыгнули в кровать к опешившему Рейнарду, который только и успел что подобрать под одеялом свои несчастные колени. Панталон весело пробежался по кровати туда-сюда, оставляя все больше отпечатков грязных лап на чистом постельном белье. — Мне все равно, оденешься ты сейчас или нет, — выдохнул Гаскон, отвечая на немой вопрос, — но мы пойдем и будем делать это все вместе! — Делать что?.. — Нести возмездие! Гаскон рассмеялся, а Панталон, уловив суть проблемы, бесцеремонно полез облизывать Рейнарду его сонное лицо, и тот вынужден был сдаться. Наспех надев штаны, обувь и привычную стеганку, он вышел из спальни, на прощание окинув печальным взглядом перепачканную постель, и сонно поплелся вслед за Гасконом, на котором, кстати, тоже не было примерно половины от вчерашнего торжественного одеяния, но зачем-то все еще была тиролька. Они неслись, заливая воем и лаем пустые и влажные коридоры замка, и громогласное эхо выло и лаяло им в ответ. Молчаливый Рейнард стыдился за всех троих. Бежали они в неизвестном ему направлении, но очень скоро свернули в длинный и широкий коридор, который завершался десятиметровой каменной статуей… И тут Рейнарду стало понятно все. — Гаскон, ты… правда разбудил меня за этим? — выдохнул он, постепенно сбавляя шаг. — Я… я не могу в этом участвовать! И… ради всего, где ты вообще достал эту баллисту? В нескольких метрах впереди действительно стояла баллиста. Но Рейнард не помнил, чтобы когда-то видел их такого размера. Конкретно эта была где-то раза в два меньше обычной. — Все-то тебе расскажи, — как всегда уклончиво ответил Гаскон, проверяя угол прицеливания. — Но поверь мне, дружище, она ничем не успевает своим взрослым подружкам. И сейчас она поможет нам войти в историю. — Ты собираешься с ее помощью уничтожить статую короля Регинальда? — МЫ собираемся, Рейнард! Я позвал тебя сюда не просто так. Возможно, мы даже разрушим часть стены! Представляешь, какое потрясающее будет зрелище? — Гаскон, это несущая стена. К тому же, дыры в стенах — отличная возможность для вражеских лазутчиков. Как главнокомандующий, я… — Да-да, ты не можешь этого допустить, — Гаскон опустился на одно колено, чтобы погладить высунувшего язык Панталона. — Но ты ведь теперь больше, чем просто главнокомандующий, правда? Рейнард осекся. — Я… Понимаешь, не все так просто… — Понимаю, — юноша поднял на него глаза, продолжая улыбаться, однако взгляд его вдруг стал очень печальным, — и мы можем поговорить об этом сразу после того, как лишим короля его гигантской каменной головы. Которой он, кстати, все равно уже не пользуется. Одо тяжело вздохнул, обессиленно покачав головой, тут ему крыть было нечем. Гаскон оживился и вскочил на ноги. Вместе они загрузили снаряд в уже настроенное орудие, Гаскон с воем крутанул механизм и спустил его. Болт сперва со звоном, а после с грохотом вонзился прямо в шею каменного изваяния. Рейнарду подумалось, что таким грохотом они уж точно разбудили всю оставшуюся часть замка. Сперва вниз по шее пошла трещина, разделяя надвое и переднюю часть королевского доспеха, а затем, со сменой центра тяжести, грузная голова медленно наклонилась вперед и полетела вниз, рухнув с еще более диким грохотом к ногам статуи. Гаскон и Панталон вновь встретили это протяжными воем и лаем. Пес сразу же рванул вперед, а Гаскон остался стоять на месте, очевидно, изо всех сил пытаясь удержаться от слез. Рейнард не мог его винить. — Я вынужден буду доложить королеве, — выдохнул он, с грустью глядя на абсолютно уничтоженный мозаичный пол, разбитый нос короля и болт, торчащий теперь из его шеи. — Я согласен дать ей вторую попытку нас с тобой повесить. Как думаешь, повезет в этот раз? Дольше сдержать смех они были не в состоянии уже оба. Рейнард был счастлив увидеть в Гасконе тот же игривый огонек и ту же безрассудную дикость, которые всегда так ярко горели в нем. И он больше не мог врать себе, будто Гаскон ничего для него не значит. Он определенно любил его, хотя и чувствовал это иначе, чем любовь к Мэве. Рейнард поздравил себя с началом нового круга бесконечных страданий и одиночества. Потому что он вновь не знал, что ему со всем этим делать. Вновь бездействовал тогда, когда было уже нельзя. Спустя некоторое время Гаскон наконец успокоился, свистом подозвал Панталона, и они молча рванули обратно по коридору. Рейнард едва успел бросить ему вслед последние свои вопросы. — Постой, куда вы? И что мне делать с баллистой? Откуда она вообще здесь взялась? — Мы ужасно голодны, — пояснил Гаскон, развернувшись на несколько мгновений в его сторону. — Черт с ней, с баллистой! Оставь, вдруг кому станет скучно? Рейнард в любом случае не представлял, как вывезти отсюда орудие, не разбирая его целиком, а потому спорить не стал. Но королеве доложить был обязан в любом случае, конечно. Хотя статую ему почему-то было совсем не жаль.