Такая работа. Возвращение.

Стояла ясная, по-настоящему весенняя погода. Яркое, почти летнее солнце, от которого слезились глаза, наконец-то прогрело землю, промерзшую за долгую зиму. Его лучи приятно жгли кожу, прогоняя последние остатки холода. Мы с радостью сменили тяжелые зимние куртки и шапки на легкие бойцовки и кепки, лишь изредка накидывая поверх свитера утепленный жилет. Наконец-то наступило это долгожданное тепло, от которого на душе становилось светло и спокойно. Но это ощущение безмятежности оказалось обманчивым. Мы снова собрались на базе. С самого утра папа, хмурый после очередной размолвки с Зоей, уехал к начальству. Юля Аверина вернулась к своей основной работе, и мы вновь остались под началом Коли Петрова. Настроение, если честно, было так себе. Хотелось просто валяться на солнышке, забыв обо всех проблемах. Черт, я до последнего не могла понять, что происходит. Еще вчера все было прекрасно, все радостные разошлись отдыхать. А сегодня меня упорно игнорировали, и от этого на душе становилось все противнее. Чувство тревоги и страха разрывало изнутри. Кошки скребли уже не просто так — они орали в предчувствии беды. Что же могло такого случиться? Мои мысли прервал Саня, легонько тронув меня за плечо. Очередной вызов. Чем ближе мы подъезжали к месту, тем сильнее сжималось сердце от дурного предчувствия. Сделав глоток воды из припасенной бутылки, я попыталась взять себя в руки и отогнать накатывающую панику. — Ты чего такая испуганная? Что случилось? — Саня смотрел на меня с неподдельным беспокойством. Он знал все мои привычки и сразу видел, когда я начинаю нервничать. — Предчувствие просто, наверное, все преувеличиваю, — отмахнулась я, старательно игнорируя сжимающий горло комок страха. Он лишь едва заметно покачал головой, делая вид, что смотрит в окно. Он-то знал, что мои «предчувствия» частенько оказывались правдой. Мы сроднились за годы работы в одном отряде, он относился ко мне как к младшей сестре — с той самой смесью легкого подтрунивания, готовности в любой момент подставить плечо и суровой братской заботы. И вот мои самые худшие опасения подтвердились. Казалось бы, рядовой вызов на «короткое замыкание» обернулся настоящей бойней. Внезапно, абсолютно для всех неожиданно, один из находившихся в здании людей выскочил навстречу пожарным и спасающимся, расстреливая из каким-то чудом пронесенного пистолета всех, кто оказывался на его пути. Меня отрезало от группы, и в первую секунту мелькнула дикая мысль: «А где Саня?» Защищая спасенную группу из пятнадцати человек, я нашла что-то вроде подвала, и мы укрылись там. Несколько парней из числа спасенных заперли дверь на замок, опасаясь, что этот псих кинется за нами. В воздухе повисла тишина. Гробовая, давящая тишина. От этой тишины становилось еще более не по себе. И сквозь собственный страх я ловила себя на мысли: «Главное, чтобы с ним все было в порядке». Эта забота о нем была глубокой и автоматической, как о самом себе. Спустя какое-то время послышался шорох. Кто-то проверял замок. Сердце ушло в пятки. Но на этот раз, доверившись интуиции, я попросила помочь открыть дверь. И к огромному моему облегчению, за дверью оказался он. Не просто коллега Александр Грек — а Саня, мой названый брат. В его глазах я увидела то же самое облегчение. Он быстро окинул меня взглядом, проверяя, цела ли. Те же самые парни, однако, снова быстро захлопнули дверь. Не понимая, что вызвало у них такую реакцию, я недоуменно переглянулась с ним. Снова тишина… Все сидели, затаившись. Опасное потрескивание с первого этажа и легкий запах гари недвусмысленно намекали на начавшийся пожар. Еще через несколько минут донеслись короткие хлопки и душераздирающие крики. По коже пробежали миллиарды ледяных мурашек. Я инстинктивно прижалась к его руке, ища опоры. И он тут же, не глядя, обнял меня за плечи, крепко и уверенно, притянув к себе. Я притулилась под его мышкой, спрятав лицо в грубую ткань его бойцовки. Так было спокойнее. В его объятиях был не просто тактильный контакт — в них была вся наша общая история, сотня спасенных друг друга ситуаций и железная уверенность: «Я тебя не брошу». Он был моим щитом, моим старшим братом, и я верила ему больше, чем кому бы то ни было. Снова шаги. Крадущиеся, осторожные… «Только бы он не вошел сюда…» — пронеслось в голове. Внезапные выстрелы в дверь заставили вздрогнуть всех. Я почувствовала, как его рука на моем плече непроизвольно сжалась. А этот безумец теперь стрелял по стенам. Пока не смолкла стрельба, я не отходила от него. Он стоял, прикрывая меня собой, его тело было напряжено, как у зверя, готового к прыжку. В его позе читалась не просто готовность выполнить долг — это была яростная, почти животная решимость защитить меня и этих людей любой ценой. В такие минуты я особенно остро понимала, что значит иметь брата. Когда пальба стихла, он медленно поднялся. — Будь с ними, — тихо сказал он мне, и в его голосе не было просьбы, было братское распоряжение, которое я не могла ослушаться. — Как только позвоню, уводи всех. Тихо и без паники. Он исчез в темноте коридора. Я осталась одна, сжимая в кармане кулаки, понимая, что он пошел на самое опасное, чтобы расчистить нам путь. «Видела, куда я ушел? Теперь тихо, повторяю, ТИХО, без паники выводи всех следом за мной», — прозвучал в телефонной трубке его сдавленный голос. Мы двинулись. Но едва последний человек покинул укрытие, как прозвучал выстрел. Я инстинктивно рванулась вперед, чтобы закрыть собой испуганную женщину, и пуля, meant для ее лба, просвистела у меня над самой ладонью, угодив в стену. Игнорируя пронзительную боль, я вытолкала людей наружу. Погнаться за нами не успели. На выходе его уже скручивали. Так были спасены пятнадцать человек. Подумать только… двадцать пять жизней оборвались. А мы уцелели. И только сейчас напряжение спало. Ноги подкашивались. Я чувствовала чью-то дрожь — то ли свою, то ли женщины, которую я толкала перед собой. И тут его руки снова легли на мои плечи, развернули меня к себе. Уже знакомые, сильные и надежные. Он не говорил ничего, просто смотрел на меня, проверяя, оценивая ущерб. И в его взгляде не было ни казенного сочувствия коллеги, ни жалости. Была та самая, братская, суровая нежность и огромное облегчение. — Не раскисай, Сонь. Выбрались, и уже хорошо, — он произнес это тихо, только для меня, и потер кулаком мое плечо, как делал всегда, когда мне было тяжело. Я кивнула, не в силах вымолвить слова, и глубоко вдохнула, возвращаясь к реальности. Позже, за кружкой чая с ромашкой, он сидел напротив, и его присутствие было таким же прочным и незыблемым, как стена за спиной. Он был моим братом. И это было главное, что оставалось, когда отступали ужас и боль.