Хранительница Храбрости

Траурная церемония была устроена со всей пышностью, которой удостаивалась любая принцесса из любой королевской семьи. Темные и мешковатые, как у монашек, одеяния были практически на всех присутствующих, на большинстве лиц застыло скорбное соболезнующее выражение. Ну, разве что на некоторых детских личиках осталась плаксиво-капризная мина - малышам пока не понять весь траур данной малоприятной церемонии. Элинор была безутешна, однако королева на то и была королевой, чтобы не показывать при людях свои истинные эмоции. Платье её было агатово-черным, волосы плотно убраны за платком. Казалось бы, материал сего изделия был легче шелка, однако сам вид королевы в этом наряде навевал тяжелые ощущения тоски, грусти, черной меланхолии.. Кто же знал, что этот наряд отражает истинное состояние души безутешной матери. На лице застыло смиренное, какое-то пустое выражение. Как-будто из женщины вылили всю душу. Фергус выглядел не менее подавлено, однако не было той тусклости, словно от увядшего с горем цветка, что сейчас пребывала в душе его жены. Вместо пустой безучастности король выглядел просто измятым, растерявшим весь свой норов и задор, лихость, с которой мало бы какой холостяк сравнился. Однако рыжий правитель все же умудрялся выглядеть для врагов грозно, для собратьев - авторитетно. Мерида видела, как мать лебединой походкой проплыла по залу к её, Мериды, гробу, торжественно стоявшим прямо посередине зала. Тот был сделан в лучших традициях, из дорогих материалов, щедро обложенный цветами, украшенный всевозможными драгоценными камнями и расписными узорами из чистого металла. Принцесса всегда знала, насколько её мать почитает традиции, любит дисциплину, даже после смерти Морду она не брезговала этикетом и особо важными обычаями. Но сейчас эта женщина напоминала куклу - марионетку, которой движет кукловод, пустую оболочку, умеющую ходить и двигаться как-то чопорно, но не умеющую чувствовать абсолютно ничего. И честно, Мерида не хотела её видеть такой. Но не могла. Королева подошла к ложу своей дочери, взглянула на крышку гроба таким же отсутствующим взглядом. И тут во взгляде светло-карих, буро-рыжего оттенка глаз сломалась та заглушка, вырубающая все эмоции на лице королевы. Дрогнули веки, задрожали вдруг ставшие тонкими обветрившиеся губы - и королева беззвучно прижалась к гробу. Зажмурилась, по щекам, где с недавних пор вдруг пролегла борозда морщинок, пробежала хрустальная слеза, за ней другая... Умершая принцесса, из-за смерти которой тут собрались чуть ли не все люди, над которыми имел власть могучий король Фергус, в бессильной и невыносимой тоске отвернулась. Она стояла и смотрела на собственную погребальную церемонию и не могла в это поверить, ей казалось, что в том ложе лежит обязательно кто-то другой, и все эти поминки её никак не касаются. Но стоило лишь подойти и посмотреть на прозрачную стеклянную крышку гроба, чтобы увидеть собственное безмятежное лицо, навсегда сомкнувшиеся веки, растрепавшиеся по обмякшим плечам пряди невероятно пышных и беличьи-рыжих волос, тонкие бледные руки, скорбно скрестившиеся где-то на грудной клетке... Хотелось плакать. Мерида толком ничего и не помнила, хотя казалось бы, именно из-за этого дня сейчас трое близнецов не как обычно шалят и бегают по замку, мать не занимается рукоделием, а отец не горланит вместе с друзьями ретивые песни бывалых вояк. Или чем бы они сейчас занимались? Было бы лучше, если бы Мерида не поехала в одиночку по следам запутавшегося в лабиринте мрачного и жуткого леса младшего братца? Нет, ведь тогда бы сейчас именно его тельце также безжизненно покоилось за стеклянной пластиной, если бы его останки вообще нашли... Принцесса не могла винить своего брата в своей гибели. Этого шалуна можно было бы обвинить в чем угодно, при чем с чистой совестью - но только не в этом. Однако все же нашлись и те, кого девушка возненавидела с того дня всей своей боевой душой. Волки. Хищные твари, тенями выползшие из-за кряжистых, гнутых и низкорослых деревьев, слащаво облизывающиеся и неумолимо смыкающие свое тугое серошкурое кольцо. А так же она ненавидела, нет, все же боялась звука сухо лязгающих клыков, мягко впивающихся в беззащитное девичье горло. Ей пришлось прибить стрелой того, что подкрадывался к до смерти запуганному малышу, за что остальная стая поквиталась с ней, взяв дорогую цену. Жизнь. Помнится смутно. От одной только мучительной попытки воскресить подробности першит в горле, мутит в рассудке, клонит к земле... Интересно, все после смерти рождаются заново вот в таком вот свете? Тогда почему она не видела более ни одной души? Ведь с самой первой человеческой смерти полегло столько душ... Одиночество - невыносимое, необъятное, давящее и засасывающее в свой водоворот, бездонную разинутую пасть, стальными клыками сдавило горло, как когда-то точно так же сдавили вполне материальные, но такие же роковые волчьи клыки. При ней все так же был колчан стрел, тугой и крепкий лук, подаренный отцом, тот же темно-зеленый плащ и малахитовое, кажущееся своей материей бархатным, платье. Те же нереально пышные кустистые ярко-рыжие кудри, округлое детское лицо и благородно-смелый взгляд - однако уже ярко-рыжих, словно огонь, глаз. Коня не хватает. Небось стоит сейчас в своем тесном стойле, тревожно всхрапывает, нервно топчет солому своими лохматыми крепкими и мощными ногами. Не знает, что хозяйка больше не проведет гребнем по жесткой, но легкой конской гриве, не потрогает по бархатному мягкому носу, не прижмется к холке. На некоторое время коня стало жаль даже больше, чем себя. Фергус стоял, как мрачная тоскливая скала, утешающе приобняв за хрупкие плечи увядшую как цветок Элинор. Возле их ног в свою очередь сгрудились трое близнецов, напуганные как никогда. С одного из них так и не сошла смертельная бледность, появившаяся с того самого рокового дня. В сердце, как птица в клетке, забилось желание подойти и обнять братцев, утешить, погладить каждого по курчавой рыжей голове, успокоить в конце концов. Но что толку - сейчас это невозможно. Опечалено шмыгнув носом, принцесса развернулась от церемонии в свою же честь и побрела прочь, не обращая внимания на идущих мимо людей. Те в свою очередь не замечали новоиспеченного несчастного духа.