Легко не будет

      Они оба прекрасно понимали: легко не будет. Особенно, в их случае. Произошедшее и то, как все обернулось в итоге — оставило на жизни отпечаток, большой и жирный, который не стереть, не вывести. От которого не отказаться. С ним оставалось только смириться и попробовать жить. Им всем — жить.       Он уже час сидел, уставившись в телевизор в надежде отвлечься. Экран мерцал в темноте комнаты, отнюдь не успокаивая после напряженного дня. На часах светились угловатые зелёные цифры, показывающие без пяти минут час. В этой — простой человеческой — жизни в такое время он давно вырубался, стоило дойти до любой горизонтальной поверхности.       Квартира — совсем не его собственная — почти всегда была только в его распоряжении. Костенко, любезно предложивший ее тогда, не отказался от своих слов и спустя полгода, и спустя год. Этот год был трудным, он был — лучшим. Сдержал и другое обещание — не бросил их выживать в новом мире, помог, кому куда устроиться. И квартиру эту чертову предложил ему, сказал, живи сколько надо. Сколько хочешь, твоей будет.       Паша встряхивает головой в надежде уйти от непрошеных мыслей, темных и нагнетающих. Лечь и заснуть — не было сил. Он измотал себя ожиданием и страхом (пусть и до сих пор не признал этого) слишком сильно, чтобы теперь мирно спать в кровати. Пустой. Не его кровати. На ней и в былые дни Сергей редко спал, он на квартире-то бывал пару раз в неделю. Его график не позволял тут появляться часто, а если и получалось, то ограничивалось все стандартным распорядком: душ, поесть и спать. Редко, когда случалось добавить к нему просмотр «самых глупых на свете передач», под которые Костенко неминуемо засыпал, (заботливо) укрытый пледом.       Сейчас — хотелось этого до дрожи в коленях, до побелевших костяшек, потому что… Потому что это его «сегодня задержусь, домой, возможно, не приду», доверия вообще не внушало. Он не замечал того, как однажды их отношения перешли от «разговоров, просто потому что без них нельзя» до «предупреди, если не придешь ночевать». Это было сейчас совершенно неважно. Важно сейчас: то, что его «задержусь» — означало только одно. У него очередное чертовски опасное дело.       Паша убеждал себя, что у Сергея — все дела опасные, потому что работа такая, потому что так нужно, потому что по-другому не получается. Но тут же память подкидывала те самые отвратительные воспоминания, полные жрущего изнутри страха, каким Костенко мог вернуться после этих «задержусь». Если был способен вернуться под утро сам, без кортежа скорой помощи и давних друзей-товарищей.       И каждый раз он говорил: «С кем не случалось, не беспокойся, Пашка. Не за меня переживать нужно». А Паше хотелось его ударить, сильно, чтобы запомнил. Потому что как он смеет говорить такое? Но каждый раз он молчал, дрожа от ярости, но чудом сдерживая себя, чтобы не запрыгать по дурному от счастья — Костенко вернулся, живой и почти целый.       А в этот вечер сказал, что не вернется, задержится. Паша вздрогнул, услышав щелчок замка. Поначалу даже не поверил, что это — не его шальной разум. Он в пару шагов оказывается в коридоре, встречаясь глазами с ним. Живым.       — О, разбудил тебя? Прости. Или ты не спал? — прищуривается Сергей, словно, не он как полчаса отвязался от всей этой мороки. Если можно это так назвать. Он стягивает куртку и следом ботинки, вновь смотря на парня. — Все в порядке, Паш? Выглядишь совсем неважно. Тебе бы поспать…       И голос, и взгляд его с прищуром — заботливый. Паша слов найти не может, чтобы что-то да ответить. Только вперед подаётся и обнимает, дыша куда-то в шею. Костенко замирает с непривычки, но не говорит ничего, не отталкивает. Не хочет отталкивать. Лишь обнимает с каким-то незнакомым даже себе самому трепетом, прижимая и не находя и мысли, чтобы отпустить.       — С кем не случалось, Паш, — говорит так просто, вдруг чувствуя, как парень ближе жмется и всхлипывает тихо совсем. Сдержаться пытается. «Глупый, все нервы себе посадит, если не уже», — думает Сергей, шепча еле слышно: — Прости. Прости, Паш, прости. Хорошо всё. Не беспокойся ты так, хорошо все.       Отпускать его, такого ставшего родным, от себя совсем не хочется.       Он впредь и… Впредь и не отпустит.