Легко не будет

      Учеба — изматывала. Не понаслышке утомляла. За прошедшее время, когда Припять стала лишь воспоминанием, многое изменилось. Старания Костенко оправдали себя, и он получил совсем неплохое место в самом, что ни на есть неплохом университете. Подвести и вылететь только потому, что тебе что-то непонятно — было бы глупо. Именно так считал Паша, вчитываясь в спешно записанный конспект.       Голова пухла от всей информации, он это место прочесть пытается раз… В который раз и все равно ничего. Откидываясь на спинку стула, он запрокидывает голову назад, прикрыв глаза. Тишина не приносит особо заметного облегчения, но это точно лучше, чем очередной круг этого учебного ада.       Раньше было легче, действительно легче. Не приходилось думать, не приходилось стыдиться за несдачи и не самые удовлетворительные баллы. Родители относились к учёбе спокойно, принимая. Здесь же было также: Костенко не требовал от него знаков отличия, да и в целом прикрывал глаза на данную тему, Вот только Костенко — не родители, и за то, что ты просто есть — улыбаться не станет. Так считал Паша, вновь возвращаясь к несчастным, как и он сам в этот момент, тетрадям.       — Не хочешь поужинать сегодня… Где-то не дома? — спрашивает тихо вошедший в комнату Сергей, прежде пару мгновений понаблюдав за 'соседом'. Парень разгибается, чувствуя чужую ладонь, приятно сжавшую его плечо. Тело затекло, и против ужина его организм точно не будет. Но вот его это 'где-то'… — Отвлечёшься от своих учебников, отдохнешь.       — Лучше поезжай один, мне бы позаниматься еще, — как можно непринужденнее старается говорить Паша, всего на миг, заглядывая в глаза мужчины. Тот только хмыкает, чуть сжимает все то же плечо Вершинина, а после выходит из комнаты. Парень только прислушивается к происходящему, потому что напрямую говорить — ругаться. Костенко ведь, до своих лет дожив, простых вещей понять не может. Злится, а, если и остаётся спокойным с виду, внутри вскипает похуже и явно побыстрее Леши в старые-добрые времена.       Паша уже готов услышать щелчок замка, как… В квартире повисает тишина. Даже включённый в соседней комнате телевизор, кажется, не работает. Парень поднимается из-за стола, сам не понимая почему. На кухню выходит, заставая Сергея, такого по-человечески простого, за завариванием… Чая. Как выяснилось за время их совместной жизни — по мнению самого Паши, данное словосочетание звучало особенно приятно — кофе оба они на дух не выносили. Поэтому, встав однажды утром, он заметил на столе кружку сладкого чая с пожеланием удачного дня.       Иногда Костенко был таким… Таким молодым, что даже Паша удивлялся, говорил и предлагал что-то такое, чего ему и в голову не придёт. Взрослый же! А Сергей… Так легко это говорил. Так легко делал. Словно бы, не задумывался ни о взглядах, им в спину смотрящим, ни о некоторой комичности всей этой ситуации. «Доживешь — поймешь», говорил, а после вновь предлагал улыбнуться погрустневшему Паше.       — Поешь хоть что-нибудь. Знания — это, конечно, хорошо, но ими сыт не будешь, — даже не обернувшись в его сторону, легко говорит мужчина. Через пару минут на столе уже стоят две кружки, и отказаться Паша просто не может, шансов не имеет. Первый, особенно приятный, глоток заставляет прикрыть глаза в наслаждении. Сергей не сводит с него глаз, спрашивает даже о чем-то, как бы между делом говоря.       — Не забивай себе голову тем… Что не стоит твоего внимания. Хорошо? Учеба, будущая работа — это важно, но… Но не стоит ее настолько возвышать, понимаешь?       — Паша что ответить не знает. Потому что Костенко не понимает или старательно делает вид, что это из-за него Паша в учебники зарывается. И делает все, лишь бы не опозориться, ступив. Сергей ведь не понимает, что всем этим — проживанием, оплатой за все, продуктами, ужинами в самых разных 'где-то' и вообще в с е м, его, Пашу, в депрессию вводит. — Прости?       Вершинин резко замирает, понимая, что мысли были вслух сказаны. Костенко с самым искренним удивлением на него смотрит, так и замерев в руках с кружкой. Парень опускает глаза, рассматривая лимонную дольку в бокале.       — Ты для меня так много сделал, — тихо, не глядя в глаза, произносит, — У себя жить позволил, ужины либо сам готовишь, либо по ресторанам возишь. У меня от цен этих глаза на лоб лезут, а ты… Ты будто… Этого не замечаешь. Я счётов за эту квартиру за все это время не видел ни разу, а я тут почти полтора года живу. Я себя шлюхой чувствую, реально. Только вот шлюха — и то, что-то да отдаёт, а я… ничего. Я учусь-то только потому, что ты для меня все сделал, а вылететь — опозориться. Понимаешь, перед тобой опозориться, это… Это же… Прости.       Вдруг замолкает Паша, вставая из-за стола, чтобы больше на глаза не попадаться. Настолько долго, насколько это возможно будет. Но почти сразу он чувствует поверх своей ладони — чужую. Громко сглатывает, кусая губы и только после взгляд на Костенко поднимая.       — Дурак ты, Пашка, — как всегда легко говорит тот, мягко улыбнувшись. Перед ним встаёт, казалось бы, не видя не разницы в росте, не проблем в этом, к себе тянет. Ниоткуда взявшаяся в теле Вершинина сила куда-то пропадает, позволяя опереться на мужчину, расслабиться, а голова приятно пустеет. — Не думай о таком, глупости все это. Не вини себя, в чем не виноват. И не бери меня за идеал, потому что это не так. У меня много грехов, — такие важные слова, произносимые теперь шёпотом, отзываются приятной дрожью. Глаза слипаются. — И если хочешь, то решим, как жить дальше, но завтра. Сейчас иди ложись, измотался уже весь.       Не проходит и получаса, как Паша засыпает, блаженно вздохнув, стоило голове подушки коснуться. «Дурачок маленький», — с легкой улыбкой думает Костенко, гася свет в комнате и возвращаясь на кухню: пить чай под тихий говор вечернего города и вновь включенного телевизора, и думать, что ему точно грехи прощены. Иначе бы, не появился бы в жизни его Паша.