Красавчик Майкл (рабочее название)

      Первый луч утреннего солнца, бледный и жидкий, словно разбавленное молоко, пробился сквозь слой уличной пыли и застывших мушиных тел на единственном окне подсобки и упал Майклу на веки. Он не открыл глаза сразу, а несколько секунд прислушивался, проваливаясь в промежуток между сном и явью. Это был его новый, выстраданный ритуал пробуждения — не от холода и голода, сжимавших желудок в тугой узел, а по звукам, которые означали стабильность, почти что дом. Глухой, жалобный скрип половиц под тяжелыми, неуклюжими шагами повара Джузеппе; звяканье медных кастрюль и противней, доносящееся из-за стены; и низкий, хриплый, как утренний кашель, голос Умберто, ругавшего кого-то на сицилийском диалекте, столь родном и столь далеком: «Testa di cazzo! Ты что, святым оливковым маслом собрался пол мыть? Или думаешь, оно из крана течет? Экономь, чертов расточитель!» Воздух в крошечной комнатке, бывшей некогда кладовкой для муки, был густым, сытым и осевшим за ночь. Он вобрал в себя все ароматы закусочной: въедливый дух вчерашнего чесночного соуса, томленого часами; сладковатую пыльцу свежей муки, осевшую на все поверхности; терпкий запах тмина и орегано. Майкл потянулся, и его кости затрещали. Рука наткнулась на холодный, знакомый металл дедовских карманных часов на тумбочке, сделанной из ящика из-под апельсинов. Он провел пальцем по гладкому, потускневшему от времени серебру циферблата. Стрелки замерли на без пяти шесть. Навсегда. В этом времени, в этой параллельной реальности, дед, Виторио Эспозито, будил его в их старой, уютной квартирке в Бруклине на Портленд-авеню, чтобы вместе, в тишине утра, выпить чаю с молоком и медом перед школой. Пахло тогда не тмином, а воском для полировки дубовой мебели, который дед так любил, и густым, горьковатым ароматом свежемолотого кофе. Глоток воздуха, густой от памяти, застрял у Майкла в горле. Он резко отдернул руку, словно коснулся раскаленного железа. Прошлое было как эти часы — красивое, точное, но навсегда остановившееся. Он больше не заводил их. Заводить их значило пытаться воскресить то, что было мертво. Дверь, плохо подогнанная к косяку, скрипнула, не предупредив, и в проеме, заполнив его собой, возникла широкая, коренастая тень Умберто. Он стоял, впитывая скудный утренний свет, в своем вечном заляпанном фартуке, с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся от солнца и ветра глину. — Вставай, принц Неаполитанский. Солнце уже жопу печет на портиках Манхэттена, а ты нежишься, как синьорина в салоне красоты, — его голос был похож на скрип ножа по точильному камню. В его жилистой, покрытой темными волосами руке болталась свернутая в тугую трубочку бумажка. — Синьору Мартино, на Президент-стрит, дом 28. Отнесешь счет, заберешь деньги. И чтоб ни цента мимо кассы, ни одной блестящей монетки. Понял меня, мальчик? Майкл кивнул, сбрасывая с себя грубое, но чистое и невероятно теплое шерстяное одеяло — еще одна щедрость Умберто. Он уже научился не задавать вопросов, не высказывать удивления. Просто брал и делал. В этом была его новая безопасность. Получить деньги со счета — это была серьезная проверка, и он это понимал. Не каждый удостаивался такой чести. — Понял, синьор Умберто. Хозяин бросил на него оценивающий, сканирующий взгляд, скользнувший по лицу, задержавшийся на чистой, хоть и поношенной рубашке, на аккуратно заправленных в грубые башмаки штанах. — И заодно… — Умберто помедлил, взгляд его стал прищуренным, деловым. — У синьоры Росси спроси, когда ее сын-моряк пришлет наконец долг за прошлую зиму. Старуху жалко давить, но ты мимоходом, как бы невзначай, напомни. Скажи, что я спрашивал. Выбравшись на улицу, Майкл на мгновение ослеп и задохнулся. Утреннее солнце, уже набравшее силу, заливало Бруклин золотым, липким, почти осязаемым светом. Воздух, еще прохладный в тени, был наполнен гулом просыпающегося города-гиганта: оглушительным скрипом деревянных колес молочных фургонов по булыжнику; отрывистыми, гортанными криками разносчиков, выкрикивавших цены на уголь и лед; звонким, беззаботным смехом женщин в простых темных платьях, толпившихся у уличных колонок с водой с жестяными ведрами в руках. Его квартал, его «Маленькая Италия», жила своей шумной, суетливой, пахнущей чесноком, помидорами и надеждой жизнью. Первую остановку он сделал у самого тротуара, где уже расположился со своим волшебным ящиком чистильщик обуви Винни, маленький, вертлявый, как воробей, сицилиец с улыбкой до ушей и парой невероятно быстрых рук. — Buongiorno, Майки! — протрубил Винни, энергично работая щетками над начищенным до зеркального блеска ботинком какого-то клерка. — Aspetta! Подожди мгновение, позволь мне и твои сапоги сделать блестящими, как глаза неаполитанской невесты в ночь перед свадьбой! Даром, исключительно для тебя! Майкл рассмеялся, подняв ногу и демонстративно постучав подошвой по брусчатке. Облачко рыжей пыли столбом поднялось в воздух. — Спасибо, Винни, твое искусство велико, но Умберто ждет, а твоей магии потребуется час, чтобы сразиться с пылью всех дорог Бруклина! Обещаю, завтра буду первым твоим клиентом! — Смотри, не обмани, а то я твои портреты на всех помойках расклею! — погрозил ему вслед Винни, уже переключаясь на следующего прохожего, судя по всему, ирландского рабочего с запыленными башмаками. Следующим островком на его пути была овощная лавка «У Джузеппины». Прилавки, сбитые из грубых, неструганых досок, ломились от буйства цвета и ароматов: алые, лопнувшие от спелости и жары помидоры, темно-фиолетовые, отливающие сталью баклажаны, похожие на дубины, горы свежей, яркой зелени — базилика, петрушки, розмарина. Три женщины в неизменных темных платьях и белых, крахмальных передниках, с плетеными корзинами на сгибе локтя, с азартом, достойным карточных шулеров, обсуждали достоинства и недостатки кочана салата-латука. Одна из них, синьора Коломбо, худая, как жердь, с лицом, испещренным морщинами-паутинками, но с живыми, черными, как маслины, глазами, заметила Майкла. — О, смотрите-смотрите, девочки! Наш Майки-симпотяжка! — крикнула она, и три пары глаз, быстрых и пронзительных, устремились на него, оценивая, взвешивая. — Куда несешся, на свидание к девочке? Признавайся! Майкл остановился, развел руками в комичном, театральном жесте полной беззащитности, его собственные черные глаза блеснули от искреннего удовольствия. — Синьора, мое сердце давно похищено тремя красавицами! — он театрально вздохнул. — А бегу я по заданию Умберто, чтобы хоть крошки с его стола заслужить. — От крошек такие щеки не растут! — тут же парировала вторая женщина, круглая и румяная, синьора Бьянки, с насмешливым блеском в глазах. — и что это за красавицы, а ну говори, кто смог похитить твое сердце? — Так вы же сеньоры! — и сделал такое смешное удивленное лицо, мол как они не могли не догадаться. — Иди, иди, болтун! — замахала на него рукой третья, с лицом суровым, но в уголках губ таилась усмешка. — Да и передай своему хозяину, что его цены на баклажаны — это грабеж средь бела дня, а не торговля! Майкл уже отбежал на несколько шагов, когда его настигли обрывки их разговора. — Вырастет — девичьи сердца покорять будет, — с уверенностью провозгласила одна из женщин. — Глаза-то какие, черные, как ночь над Палермо! — А я вот о другом думаю, — подхватила вторая. — Откуда в нем эта опрятность? Целый день по пыли да грязи носится, а воротничок чистый, руки умытые. Взгляни на моего Карло: пять минут во дворе побаловался — и будто в луже с свиньями купался специально! Пахнуло свежим, пьянящим, божественным духом только что испеченного хлеба. Из распахнутой настежь двери соседней пекарни «Антонио» вышел сам хозяин, Антонио, огромный, рыхлый, весь, с головы до ног, в белой муке, словно припорошенный первым снегом. В его руках, похожих на лопаты, был огромный деревянный лоток, заваленный румяными, дымящимися булочками-бриошами. — Ragazzo! Мальчик! — его громовой, раскатистый бас перекрыл на мгновение весь уличный шум. — Ты бежишь, словно за тобой гонятся все карбинеры Италии разом! На, подкрепись, вижу, не успел с утра еще позавтракать! Майкл, не сбавляя шага, поймал на лету брошенную ему, словно мяч, булочку. Она была обжигающе горячей, а ее хрустящая, золотистая корочка потрескивала, обещая невероятную мягкость внутри. — Спасибо, Антонио! Ты спасаешь мне жизнь! — крикнул он ему в спину, уже откусывая большой кусок и чувствуя, как сладковатый, маслянистый вкус свежего теста наполняет его силой и радостью. Почти у самой цели, у парикмахерской с выцветшей, но все еще гордой вывеской «Luigi — Arte del Capello», на крыльце, прислонившись к резному косяку, стоял сам маэстро, Луиджи. Он был элегантен и безупречен, как и полагается артисту, в безукоризненно белом, накрахмаленном кителе, с идеально уложенными седыми волосами и подкрученными усами. В длинных, тонких пальцах он держал тонкую папиросу. — Fermati! Остановись! — его голос был бархатным, но властным, как у дирижера большого оркестра. Майкл замер, как вкопанный. — Майкл, мой мальчик. Corri come un caprone senza meta! Ты бегаешь, как козел без цели, по всем улицам Бруклина! Взгляни на себя! Эта… грива! — он сделал изящный, почти балетный жест рукой с папиросой, очерчивая в воздухе ореол вокруг головы Майкла. — Это позор для всего нашего квартала, для моей профессиональной репутации! Загляни ко мне после обеда. Я сделаю из тебя настоящего джентльмена, а не дикаря, только что слезшего с Апеннин. Честное слово парикмахера! Майкл снова рассмеялся, пойманный, но нисколько не смущенный. Он любил эти утренние перепалки с Луиджи. — Синьор Луиджи, я боюсь, ваши знаменитые ножницы, победившие тысячи непокорных шевелюр, сломаются, встретив сопротивление моих волос! Они такие же упрямые и густые, как и их хозяин! — Пустяки, детские отговорки! Мое искусство победило буйные кудри самого бандита Тото Рины! Договорились? — Луиджи поднял ухоженную, дугой выщипанную бровь. — Договорились! — Майкл уже бежал дальше, к дому синьора Мартино, чувствуя себя не просто мальчишкой на побегушках, а живой, важной частью этого огромного, шумного, дышащего организма под названием «Маленькая Италия». Он был своим. Его знали. Его любили. И это чувство было теплее любого одеяла. Забрав деньги у синьора Мартино (старик, ворча себе под нос о наглости молодежи и дороговизне жизни, тем не менее отсчитал каждую монету медленно и тщательно, будто выдавал государственную сокровищницу) и подобрав у порога синьоры Росси аккуратно связанные бечевкой пустые бутылки, Майкл повернул обратно. И тут его ноги, будто помня старую, забытую и запретную дорогу, сами понесли его не в сторону закусочной, а вбок, в немой, пыльный переулок, ведущий к пустырю. Он не осознавал этого, не отдавал себе отчета, пока под ногами не сменилась твердая, надежная брусчатка на утоптанную, неровную землю, смешанную с щебнем и осколками стекла. Он замер на самом краю, как перед пропастью. Пустырь был таким же, как и несколько месяцев назад: бесхозный, заросший колючим бурьяном и репейником, усеянный битым кирпичом и какими-то ржавыми, непонятными железками, выброшенными хозяевами жизни. И в дальнем его конце, под чахлым, пыльным деревцем, одиноко виднелся небольшой, уже поросший жухлой травой холмик, который для Майкла был величиной с Везувий. Майкл не плакал. Слез больше не было. Он даже не чувствовал острой, режущей боли, лишь тяжелый, холодный, как речной булыжник, ком в груди и пустоту в самой глубине души. Он стоял, вцепившись пальцами в грубые швы своих штанов, и смотрел в ту сторону, не мигая. Там лежало не только маленькое, бездыханное тело его щенка. Там остался и был похоронен тот Майкл, который верил в доброту и справедливость, который боялся темноты и громких звуков, который думал, что самое страшное в жизни — это двойка по арифметике и гнев деда за невыученный урок. Тот мальчик умер вместе с Бадди. Его зарыли в землю вместе с надеждой, невинностью и верой в будущее. «Детство там, — сухо, без единой эмоции, констатировал он про себя, глотая подступивший к горлу ком. — Оно в той могиле. Сгнило. А я здесь. И мне нет дороги назад». Он резко, почти грубо развернулся и пошел прочь, не оборачиваясь, не озираясь. Его шаги были быстрыми, резкими и решительными, словно он убегал от призрака. Мысль о бродяге, о том первом, горячечном убийстве в тумане ярости и боли, даже не мелькнула на горизонте его сознания. Это было наглухо вычеркнуто, замуровано в самой дальней и темной камере его памяти. Словно стертая с грифельной доски запись, которую никогда и не делали. Пока Майкл бегал по своим утренним поручениям, в другой, более респектабельной части квартала, в маленькой, но опрятной квартирке над собственной рыбной лавкой «У Карло», просыпалась другая жизнь, другая реальность. Карло, мужчина лет сорока, с лицом, на котором усталость и доброта вели свою тихую, ежедневную войну, оставляя сети мелких морщин у глаз и глубокую складку озабоченности между бровей, осторожно, чтобы не скрипнула пружина, приподнялся на локте. Рядом, уткнувшись лицом в подушку и разметав по ней свои густые темные волосы, спала его жена, Мария. Ее живот под тонким шерстяным одеялом был высоким, круглым и тугим, как спелый арбуз, — священным сосудом, в котором таилась их будущая надежда. Карло смотрел на нее несколько секунд, затаив дыхание, и на его усталом, обветренном лице появлялась та особая, мягкая, никому неведомая улыбка, которую он берег только для нее. Он, как тень, скользнул с поскрипывавшей кровати, босиком ступил на прохладный, неровный, но чисто вымытый пол и на цыпочках вышел на крошечную, заставленную горшками с базиликом кухню. Шум с улицы — нарастающий, как прилив, гул десятков голосов, скрип деревянных колес фургонов, мычание коровы, которую гнали на ранний убой, — ясно и недвусмысленно давал понять: «Маленькая Италия» проснулась, отряхнулась и начинала свой новый, вечно одинаковый и вечно новый день. Он растопил в жестяном чайнике остатки вчерашнего, густого, как смола, кофе, отломил кусок почерствевшего за ночь хлеба и щедро сбрызнул его золотистым оливковым маслом первого отжима — своей маленькой роскошью. Завтрак был скупым, аскетичным и быстрым. Через полчаса ему нужно было открывать лавку, проветрить ее от вчерашнего запаха, разложить лед. Сегодня должен был прийти Джузеппе, его поставщик, с новой партией рыбы, свежей, с утреннего улова. «Только бы не с душком, — думал Карло, разминая пальцами затекшую за ночь шею. — Только бы не подсунул лежалую. А то придется брать в долг у Умберто, чтобы расплатиться с ним, а Мария… а ребенок…». Он взглянул на закрытую дверь спальни, за которой спали его мир и его долг. Нет, он не мог их подвести. Он проверит каждую рыбину, заглянет в каждую жабру, понюхает, потрогает. Это была его простая, честная, тяжелая жизнь, полная своих тревог и своей, тихой, выстраданной надежды на лучшее. Он не знал и не мог знать, что в этот самый момент мимо его еще закрытой, но уже пахнущей рыбой лавки пробежал темноволосый мальчик с пустыми бутылками в руках, чья надежда была уже иной, чужой и страшной — жестокой, холодной и острой, как отточенное лезвие ножа, спрятанного за пазухой. Вечер спустился на Бруклин, словно старая, выцветшая от времени и копоти театральная занавеска. Яркие, кричащие краски дня — алые помидоры, зелень салатов, синие фартуки торговок — растворились в грязновато-серых, коричневых и охристых тонах. Один за другим, с легким шипением, зажигались газовые рожки фонарей, и фонарщик, сгорбленный старик с длинной, как у пастуха, жердью, ковылял по своим владениям, оставляя за собой островки дрожащего, неровного света. В этих световых колодцах, как в аквариумах, кружились тучи мошкары, а тени от прохожих вытягивались в гротескных, прыгающих великанов. Воздух, еще хранивший дневное тепло от раскаленных крыш и мостовой, теперь был насыщен новыми, ночными запахами: едким, угольным дымом из тысяч печных труб; сладковатым, обволакивающим ароматом жареных каштанов из тележки на углу; и вездесущей, знакомой до тошноты смесью конского навоза, пыли, прогорклого пива и человеческого пота. Майкл, высунув кончик языка от напряжения, вцепился пальцами в грубый край тяжелой деревянной ставни. Вместе с Умберто они, как два медлительных моллюска, замуровывали свое раковину-закусочную от враждебного мира ночи. Дерево скрипело и сопротивлялось, входя в паз с глухим стуком. Внезапно хозяин положил ему на плечо свою широкую, тяжелую, как свинцовая плита, ладонь. — Хватит. Есть дело поважнее, чем эти щиты. Умберто отошел к огромному, закопченному до черноты своду камина, где в тени, словно связки древних амулетов, висели гирлянды лука и чеснока. Его движения были выверенными и привычными. Он не искал, он знал. Ловким, почти воровским движением он выковырял большим пальцем из щели между двумя почерневшими кирпичами небольшой, плотно свернутый в тугую трубочку бумажный сверток, перевязанный обычной бечевкой. — Донесешь это Лоренцо. Он ждет у конюшни О’Рурка, на самой границе. Там, где кончается наша земля и начинается ихняя вонь. — Умберто сунул сверток Майклу в руку. Его пальцы, шершавые, как наждачная бумага, на мгновение сжали ладонь мальчика. — Не свети, не тормози, не задирай нос. Если упрется в тебя полисмен — говори, что бежишь за доктором Коэном для синьоры Росси, у нее, мол, сердце прихватило. Выучил? Синьора Росси, сердце, доктор Коэн. Майкл кивнул, суя сверток за пазуху, под грубую ткань рубахи. Холок от плотной бумаги щекотал кожу. Это было не то, что утренние счета или пустые бутылки. Этот сверток, маленький и легкий, словно налился свинцом. Он пах не едой и не деньгами, а настоящим делом. Риском. Тайной. Взрослой жизнью. — Понял, синьор. — И это возьми. На всякий пожарный. — Умберто протянул ему короткую, прочную дубинку, грубо выструганную из ясеня, с уродливым, естественным утолщением на боевом конце и аккуратной прорезью для кожаного темляка на рукояти. Вес ее в руке был успокаивающе-твердым и зловеще-холодным одновременно. Она обещала защиту и требовала расплаты. Выйдя на улицу, Майкл почувствовал, как город перелистывает страницу. Дневная, трудовая суета — рабочие с молотками, хозяйки с корзинами, торговцы с весами — сменилась иной, ночной жизнью, выползающей из подворотен и распахнутых дверей салунов. Из «Золотого якоря» лился пьяный, дисгармоничный гомон, смешанный с дребезжащими звуками расстроенного пианино, и в воздух вырывалась тяжелая, кислая волна запаха дешевого виски и перегара. В темных арках, где днем спали бездомные коты, теперь зажигались огоньки папирос и слышался сдержанный, похабный смех. Он двинулся быстрым, уверенным шагом, не бегом — бегущий всегда вызывает подозрения, — но и не медля, как человек, знающий куда и зачем идет. Дубинка, засунутая за пояс, отдавала в бедро тупым, ритмичным постукиванием, отсчитывая шаги. Он свернул в более узкую и темную улицу, служившую кратчайшим путем к конюшням О’Рурка. Здесь не было фонарей. Свет из окон вторых этажей, затянутых грязными тюлями или забитых фанерой, едва освещал неровную, вязкую от грязи булыжную мостовую, усеянную объедками, осколками бутылок и блестящими на луне рыбьими костями. Воздух был густым, влажным и неподвижным, пахнущим гниющими овощами из опрокинутой мусорной корзины и чем-то еще — резким, животным, терпким запахом навоза, лошадиного пота и сена, доносящимся с конюшен. Именно из самой темной, непроглядной пасти переулка, между двумя складами с осыпавшейся, как проказа, штукатуркой, возникли они. Сначала это были просто тени, более густые, чем окружающий мрак. Они отделились от стен, оторвались от земли, а затем материализовались в пятерых парней. Они вышли молча, безмолвной, хорошо слаженной волной, перекрыв узкий проход сплошной стеной тел. Сзади Майкла кто-то громко, с вызовом, сплюнул. Плевок шлепнулся о камень с мокрым звуком. Он обернулся — двое других, помоложе, с хищными, возбужденными лицами, перекрыли путь к отступлению. Ловушка захлопнулась. Он был в каменном мешке. Те, что впереди, вышли на полусвет, падающий из окна второго этажа. Лица. Он их узнал мгновенно, кожей, нутром. Это были те самые ирландцы из парка, из той давней, первой драки. Но сейчас с ними были двое новых. Один — высокий, долговязый, с бледным, словно сырое, липкое тесто, лицом, усыпанным россыпью рыжих веснушек. Его волосы, цвета проржавевшего железа, выбивались из-под кепки, надвинутой на самые глаза. Он стоял, чуть раскачиваясь на носках, и в его длинных, костлявых руках, болтаясь, как змея, висела короткая, но тяжелая цепь, звенья которой тускло поблескивали в сумеречном свете. Но самым страшным был второй. Он был пониже, но шире в плечах, коренастый, кряжистый, словно вырубленный из цельного куска гранита. Его лицо было навсегда перекошено шрамом — свежим, багровым, с неровными, стянутыми краями, который, как молния, рассекал левую бровь и тянулся к виску, придавая лицу выражение постоянной, тупой боли и ярости. Шрам, который Майкл оставил ему той самой дубинкой в парке. И сейчас маленькие, свиные глазки под этим шрамом смотрели на Майкла с такой немой, животной, непримиримой ненавистью, что по спине у него пробежал ледяной, игольчатый холодок. — Ну что, сицилийский щенок, — сипло, с густым, пьяным ирландским акцентом, произнес тот, что с цепью. Его голос был скрипучим, как ржавая петля на двери в ад. — Куда это ты такой спешный, а? Опять за своим вонючим сыром бежишь? Или масло сливать? Коренастый парень со шрамом сделал резкий, неловкий шаг вперед. Его кулаки, похожие на молоты, сжались так, что костяшки побелели, а на смуглой коже проступили капельки пота. — Ты… — он только это и смог выжать из себя, и слюна брызнула из угла его рта тонкой нитью. — Ты… мою рожу… испортил, ублюдок… Майкл не ответил. Он медленно, не делая резких, провоцирующих движений, отступил спиной к шершавой, холодной кирпичной стене, прижимаясь к ней лопатками. Теперь его не могли окружить полностью. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, но в голове, вопреки всему, воцарился странный, холодный, почти машинный порядок. Он видел все, считывал детали, как шпион: глубокую трещину в стене напротив, куда можно засунуть руку; выщербленный, неустойчивый булыжник у своих ног, на который он мог оступиться; жирное пятно на потертой куртке того, что с цепью; нервный тик у одного из парней сзади. Умберто говорил: «Сила — она тут». Но здесь, в этом темном переулке, где пахло смертью и помоями, сила была в скорости, жестокости и готовности переступить черту первым. — Давайте, Шон, хватит с ним церемониться, прикончим этого грызуна и заберем, что он несет, — сказал один из тех, что стоял сзади, нетерпеливо подпрыгивая на носках, как бойцовый петух. Парень с цепью, Шон, ухмыльнулся, обнажив кривые, желтые, как старые надгробия, зубы. — Слышишь, щенок? Отдай, что у тебя за пазухой, и мы, может, милостиво позволим тебе уползти, отшлепав по заднице для памяти. А может, и нет. Майкл молча, взглядом не отрываясь от Шона, вытащил из-за пояса дубинку. Дерево было теплым от его тела, рукоять идеально легла в ладонь. Движение было плавным, окончательным и не оставляющим сомнений в его намерениях. Ответом ему был короткий, злой, каркающий смех. — О, смотрите-ка, у него палочка! — передразнил Шон, размахивая цепью. — Как у фокусника! Ирландец со шрамом не стал ждать. С низким, горловым рыком, словно бык, видящий красную тряпку, он бросился вперед, забыв про всякую осторожность, движимый лишь слепой яростью. Майкл не стал уворачиваться. Он встретил его удар. Но не дубинкой по голове, куда тот инстинктивно ждал, а резким, коротким, как удар хлыста, щелчком вниз, целясь не в кость, а в бок коленной чашечки, в сухожилие. Раздался тупой, влажный, неприятно мягкий хруст, больше похожий на звук ломающейся сырой ветки. Парень не закричал, а издал пронзительный, свистящий звук, словно из него выпустили воздух, и рухнул на мостовую, как мешок с камнями, схватившись за ногу и закатываясь в немой, слюнявой агонии. На секунду воцарилась тишина, оглушительная, давящая, нарушаемая только хриплыми, захлебывающимися всхлипами раненого. Шок, витавший в воздухе, сменился сперва недоумением, а затем кипящей, пенной яростью. — Сукин ты сын! — заорал Шон, и его лицо исказилось гримасой чистой ненависти. Он, размахнувшись, послал цепь в сторону Майкла с такой силой, что та засвистела в воздухе. Тот пригнулся, прижав голову к плечам, и звенья с сухим, злобным лязгом чиркнули по кирпичу в сантиметре от его затылка, высекая сноп ослепительных, оранжевых искр. Миг — и Майкл, не выпрямляясь, из положения почти на корточках, бьет дубинкой по голени Шона. Тот вскрикнул, больше от неожиданности и злости, чем от боли, и отскочил, хромая. Но двое других сзади, воспользовавшись моментом, уже рванулись к нему, как голодные псы. Один из них, тот самый долговязый, с размаху ударил его кулаком, одетым в грубую кожу, в бок, чуть ниже ребер. Майкл почувствовал, как по всему телу разливается удушающая, пылающая, тошнотворная боль. Воздух вырвался из его легких со свистом, в глазах потемнело. Он споткнулся, едва удерживаясь на ногах, и мир накренился. Именно в этот момент, сквозь пелену боли, тошноты и накатывающей паники, он увидел, как Шон, хромая, с перекошенным от бешенства лицом, выхватывает из-за спины, из-за пояса, длинный, тяжелый, страшный нож-тесак. Лезвие, шириной в добрую ладонь, тускло, по-могильному, блеснуло в скупом свете из окна. — Я тебе кишки выпущу, итальянский ублюдок! Я тебя порешу, как свинью! — прохрипел он, и слюна брызгала из его рта. Мысли остановились. Оборвались. План «быть глазами и ушами» рухнул и рассыпался в прах. Сомнения, мораль, страх, воспоминания о деде — все это сгорело в одно мгновение, испепеленное тем же холодным, доисторическим, животным инстинктом, что когда-то поднял его с ножом на бродягу в том злосчастном тупике. Весь мир сузился до узкой полоски лезвия тесака, до искаженного яростью, покрытого веснушками лица Шона и до пылающего угля боли в боку. Майкл не думал. Он действовал. Он бросил свою дубинку под ноги нападающим сзади. Один из них, наступив на катящийся валик, с глухим криком удивления поехал и тяжело грохнулся на камни. Второй, его напарник, на миг замер, глаза его округлились. Этого мига, этой одной секунды нерешительности хватило. Майкл выхватил свой охотничий нож. Не длинный, не грозный на вид, как тесак, но острый, отточенный в бритву, с узким, как жало, клинком, который дед с любовью называл «моя игла». Шон, размахнувшись, рубанул тесаком сверху вниз, с силой, способной разрубить пополам бочку с селедкой. Майкл не стал блокировать — против такой массы и мощи это было самоубийством. Он сделал короткий, взрывной шаг вперед-вбок, внутрь дистанции, под руку с занесенным тесаком. Его левая рука, как стальная клешня, вцепилась в запястье Шона, на мгновение остановив, парализовав чудовищный удар. А правая, с ножом, сделала одно короткое, точное, лишенное всякого излишества движение — вперед и чуть вверх, в толстую, мощную мышцу бедра. Клинок вошел в плоть с глухим, сочным, противоестественным звуком, словно разрезал спелый, переполненный соком фрукт. Шон не закричал. Он издал странный, захлебывающийся, булькающий звук, похожий на всхлип тонущего человека. Его глаза, еще секунду назад полные слепой ненависти, округлились от непонимания, от шока, от внезапного осознания того, что это не драка, а нечто иное. Он разжал пальцы, и тесак с оглушительным грохотом упал на камни, отскакивая, как живой. Только тогда, будто прорвав плотину, из глубокой, зияющей раны хлынула кровь, темная, почти черная в полумгле, заливая его грязную штанину, капая на булыжники с тихим, мерным стуком. Шон, тяжело, как кузнечные мехи, дыша, медленно, почти грациозно, как подкошенное дерево, осел на землю, хватая себя за бедро и издавая тихие, похожие на собачий скулеж, звуки. Все замерли. Долговязый, что ударил Майкла в бок, смотрел на хлещущую из ноги друга кровь, и его лицо стало цвета сырой, мертвенной глины. Второй, поднявшийся с земли, застыл с открытым, беззвучным ртом, не в силах издать ни звука. Даже ирландец со шрамом перестал стонать, уставившись на Шона пустыми, невидящими глазами. Майкл стоял, тяжело дыша, втягивая воздух, который пах теперь пылью, потом и медью. Боль в боку пылала адским огнем, но он ее почти не чувствовал, она была где-то далеко, за толстой стеклянной стеной. Он смотрел на Шона, корчащегося в луже его собственной, густой крови, затем перевел взгляд на свой нож. Клинок был красным, алым, почти до самой рукояти. Он сделал шаг к раненому. Тот, увидев его, попытался отползти, зажимая рану руками, из-под которых продолжала упрямо сочиться алая жижа, но смог лишь беспомощно дернуться. Майкл не глядя на него, спокойно, методично, с той же отрешенностью, с какой его когда-то учили чистить рыбу, вытер лезвие о штанину ирландца, оставив на ткани длинный, темный, мокрый след. Затем, с тихим щелчком, вложил нож в ножны. Он поднял голову и посмотрел на оставшихся. Его лицо было бледной, неподвижной маской, по которой стекали струйки холодного пота, но глаза… Глаза были черными, бездонными колодцами и абсолютно пустыми. В них не было ни злорадства, ни страха, ни торжества, ни даже ярости. Лишь холодная, леденящая душу, безразличная пустота, в которой тонул весь окружающий мир. — Убирайтесь, — тихо, но очень четко, отчеканивая каждое слово, сказал он. Его голос был хриплым от напряжения, но твердым, как гранит, без тени сомнения или просьбы. — Пока я не решил, что одной ноги вашему другу мало. Они не заставили себя ждать. Двое, придя в себя, схватили под руки истекающего кровью, бледного, как полотно, Шона, почти волоча его по мостовой, как тряпичную куклу. Третий, бросив на Майкла взгляд, полный первобытного ужаса, подхватил хромающего, все еще не могущего прийти в себя парня со шрамом. Через мгновение переулок опустел, если не считать огромного, темного, отвратительно блестящего пятна на булыжниках, валявшейся в стороне окровавленной дубинки и тяжелого, сладковато-медного запаха крови, который уже начал привлекать первых мух. Майкл стоял, прижимая ладонь к ране на боку. Он чувствовал под пальцами липкую теплоту, проступающую сквозь ткань. Стояла тишина, но она была обманчивой, звенящей. На него смотрели. Он чувствовал это на своей коже — десятки невидимых глаз. Из-за чуть отодвинутой занавески на втором этаже, из узкой щели в деревянной ставне мясной лавки. Дверь лавки Карло, которую тот как раз собирался закрывать на тяжелый, проскрипевший железный засов, была приоткрыта ровно настолько, чтобы в проеме могло поместиться лицо. Сам рыбак стоял там, застыв, с лицом, выражавшим не просто ужас, а нечто иное, более сложное — ошеломленное, невольное уважение и леденящий, животный страх. Он смотрел на этого мальчика, почти ребенка, который только что, в одиночку, искромсал двоих взрослых, опытных в уличных драках парней и теперь стоял, тяжело дыша, с пустым, недетским взглядом, в центре круга, нарисованного его же собственной и чужой кровью. Майкл встретил его взгляд. Ничего не сказал. Не кивнул, не усмехнулся. Он просто посмотрел. Затем медленно, не спотыкаясь, не сгибаясь от боли, чтобы все видели — чтобы Карло, чтобы глаза за занавесками, чтобы сам город видел — он повернулся и пошел обратно к закусочной. Каждый шаг отдавался в боку горячим ножом, но он шел ровно, выпрямив спину, его плечи были расправлены. Он не был жертвой. Он не был даже просто победителем. Он был тем, кто выжил. И все, кто видел его в этот вечер, поняли это без слов. Война была объявлена, и первый выстрел, окровавленный и безжалостный, прозвучал.