Красавчик Майкл (рабочее название)

Воздух в закусочной «У Умберто» был густым и сытым, словно бульон, что часами томился на плите. Он вбирал в себя все ароматы маленькой, кипящей жизнью кухни: едкий дух чеснока, томленый в оливковом масле, кисловатую сладость томатного соуса, пьянящий запах свежеиспеченного хлеба. На стенах, некогда белых, а теперь покрытых золотистым налетом жира и времени, висели выцветшие фотографии: Фонтан Ботанического сада в Палермо, Гранд Отель Вилла Игиеа. Палермо, суровые лица предков в строгих костюмах и, на самом почетном месте — портрет Виктора Эммануила III, короля объединенной Италии, смотревшего на свое заокеанское королевство с невозмутимым спокойствием. Лоренцо, будто хозяин, провел Майкла и притихшего Альберто через зал, где за двумя столиками коротали вечер за стаканом вина пожилые итальянцы. Их разговор смолк на мгновение, и несколько пар глаз проводили мальчишек оценивающим взглядом, задержавшись на новом лице — Майкле. Кухня встретила их стеной жара от раскаленной плиты. У большого медного котла, помешивая в нем половником, стоял грузный мужчина с лицом, испещренным морщинами и брызгами жира. Его седые усы, пышные и ухоженные, контрастировали с заляпанным фартуком. Это был дядя Умберто. Увидев племянника и его спутников, он отставил половник и обернулся к ним всем корпусом, его темные, похожие на изюминки, глаза сузились. — Лоренцо, — его голос был низким и хриплым от постоянных окриков на поваров и поставщиков. — Опять? Опять эти ирландские stronzi? На твоей роже написано, что ты влип. — Не совсем так, дядя, — Лоренцо расплылся в уверенной улыбке, отводя взгляд Умберто в сторону Майкла. — Мы бы влипли по-настоящему, если бы не он. Это Майкл. Майкл Эспозито. Он вступился за нас, когда те рыжие ублюдки уже почти отправили Альберто плавать в Ист-Ривер. Взгляд Умберто, тяжелый и пронзительный, уставился на Майкла. Он скользнул по его лицу, задержался на темных, слишком взрослых для его лет глазах, оценил качество, хоть и грязной, одежды, заметил следы давно высохших слез на щеках и решительную складку у рта. Он видел не попрошайку, а своего, попавшего в беду. — Эспозито? — переспросил Умберто, и в его голосе мелькнула тень интереса. — Сицилийская фамилия. Из Палермо? — Из Агридженто, синьор, — тихо, но четко ответил Майкл, инстинктивно выпрямив спину. Умберто кивнул, будто поставил в уме какую-то галочку. Его взгляд перешел на Альберто, который стоял, опустив голову и изучая трещинки на кафельном полу. — А ты что молчишь, как мышь перед котом? — голос Умберто стал жестче. — Твой отец, да упокоится его душа, держал бы тебя за шиворот, чтобы ты не шлялся с этими хулиганами. Он был гордым человеком. Не пристало тебе валяться в грязи. Альберто лишь глубже вжал голову в плечи, и его пальцы бессильно сжались по швам. — Ладно, — Умберто вздохнул, снимая фартук и бросая его на стол. — Вижу, вы все трое голодны, как волчата. Идиоты. Следовало бы вас кормить хлебом и водой, чтобы дурость вышибало. Но Умберто не монстр. Садитесь в задней комнате. Он грубым, но не нежным жестом толкнул Лоренцо в сторону небольшой двери, скрытой в глубине кухни. Комната оказалась крошечной, с одним столом, заваленным счетами, и тремя стульями. Единственное окно выходило в грязный переулок. Через несколько минут Умберто внес три дымящиеся тарелки спагетти аль помодоро, миску с простым салатом из зелени и три граненых стакана с холодным чаем. Аромат поднявшегося пара заставил желудок Майкла сжаться от давно забытого ощущения — предвкушения сытной еды. — Ешьте. И чтобы ни крошки, — бросил Умберто и вышел, прикрыв за собой дверь. Лоренцо сразу набросился на еду. Альберто ел медленно, с видимым облегчением. А Майкл… Майкл ел так, как не ел последние три месяца. Он отламывал кусок хлеба, аккуратно наматывал на вилку упругие макароны и медленно, смакуя, прожевывал каждый кусочек. Он чувствовал, как тепло еды разливается по его изголодавшемуся телу. Это был не просто ужин. Это был акт возвращения к жизни. — Так ты откуда, Майки? — с набитым ртом спросил Лоренцо. — Родителей не видно. Майкл отпил чаю, отставляя стакан с легким звоном. — Они остались на Сицилии. С братьями. Их не стало. В комнате повисло неловкое молчание. — Мой дед, Виторио, привез меня сюда. Он был столяром. Умер три месяца назад. — А дальше? — мягко спросил Альберто, впервые подняв на него глаза. — Дальше… приют. Но я сбежал. — Майкл не стал рассказывать про Бадди. Эта боль была слишком свежа и личная. Он лишь добавил: — Улица — не лучший учитель, но он учит быстро. — Понимаю, — хрипло сказал Лоренцо. — Мой батька тоже сгинул, на стройке. Мать умерла от чахотки. Так я и оказался тут, у дяди. Он, можно сказать, меня и вырастил. — В его голосе звучала не хвастовство, а простая констатация факта, за которой стояли годы тяжелого труда и уличной науки. — А мой отец… — тихо начал Альберто, глядя на свою тарелку. — Он был другом Умберто. Спас его когда-то в старой драке в Палермо, принял удар ножом за него. Когда отца не стало, Умберто забрал меня к себе. Сказал, что это долг чести. — Он горько усмехнулся. — Иногда я думаю, он жалеет об этом долге. Особенно когда я подвожу его. — Да брось ты, — Лоренцо хлопнул его по плечу. — Он просто хочет, чтобы ты выжил тут. Ты для него как… ну, как неуклюжий младший сын, за которого вечно краснеешь. Дверь скрипнула, и в комнату снова вошел Умберто. Он стоял, опершись о косяк, и его взгляд снова упал на Майкла. — Сирота. Плохо. Приют не хочешь, да? — это был не вопрос, а утверждение. Майкл лишь решительно покачал головой, глядя Умберто прямо в глаза. — Я так и думал. Дармоедов я не люблю. Но трудолюбивых парней — уважаю. — Он указал пальцем в сторону подсобки. — Там, за стенкой, есть коморка. Там я храню муку и крупы. Место есть для одной койки. Не дворец, но сухо. И крысы, если и придут, то только за мукой, а не за твоей глоткой. Сердце Майкла заколотилось в груди. Крыша над головой. — Работа найдется, — продолжал Умберто. — Первое: разносить заказы нашим… особым клиентам. Вдовы, старики, те, кто не хочет светиться. Второе, и это главное, — он прищурился. — Ты маленький. На тебя не смотрят. Будешь моими глазами и ушами. Запомни, кто ходит, кто о чем говорит. Увидишь копов, которые слишком много интересуются моим заведением, или чужих — не наших — которые шныряют по кварталу, как шакалы, — беги ко мне. Понял? — Понял, синьор Умберто, — Майкл кивнул, его ум уже работал, осмысливая предложение. Это была не жалость. Это был контракт. И он был бесконечно благодарен за такую честность. — Хорошо, — Умберто повернулся к выходу, но на пороге обернулся, его взгляд снова стал жестким. — И запомни все трое. Улица прощает ошибки только один раз. Второй шанс даю вам я. Не заставляйте меня жалеть об этом. Дверь закрылась. Майкл сидел, глядя на свои руки, лежавшие на столе. Всего час назад он был никем — бездомным мальчишкой, хоронившим своего единственного друга. Теперь у него была крыша, еда, работа и… товарищи. Он посмотрел на ухмыляющегося Лоренцо и на Альберто, который наконец-то расслабился и доедал свой салат. Он сжал кулаки под столом. Это был только начало. Первый луч утреннего солнца, пробившийся сквозь запыленное окошко подсобки, упал Майклу прямо на лицо. Он не проснулся, а скорее вынырнул из пучины глубокого, животного сна, в котором не было места кошмарам — лишь черная, беспробудная усталость. Несколько секунд он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к непривычным звукам: скрипу половиц под ногами ранней уборщицы, нарастающему гулу с кухни — звону посуды, приглушенной брани поваров и бодрому шипению чего-то на сковороде. Запахи. Они были другими. Не гнилостный аромат мусорных баков и влажной земли, а густой, теплый, хлебный дух, смешанный с кофе. Майкл сел на койке, застеленной хоть и грубым, но чистым полотном. Его пальцы нащупали на тумбочке холодный металл дедовских часов и рукоять ножа. Рядом лежали несколько монет — его доля от вчерашней «работы». Он не тронул их. Это были не деньги, а символ. Плата за переход из одного мира в другой. Дверь скрипнула, и в проеме возникла тень Умберто. — Проснулся? — его голос был хриплым от утренней сигареты. — Солнце уже в зените, а ты нежишься, как неаполитанский принц. Два адреса. Запомнил? Майкл кивнул, сглотнув комок в горле. Он мысленно повторял названия улиц и номера домов, которые ему вчера надиктовал Умберто. — Старуха Росси на Кэрролл-стрит, ей окорок и хлеб. И синьор Мартино на Президент-стрит, ему сыр и бутылку того, что в коричневой бумаге. Никому не говори, что несёшь. Иди быстро, не задерживайся. Деньги получишь по возвращении. Первый заказ оказался простым. Дряхлая, как высохшая груша, синьора Росси, живущая в доме с облупившейся штукатуркой, приняла сверток дрожащими руками, сунула ему в ладонь несколько центов и, не переставая бормотать молитвы на сицилийском диалекте, захлопнула дверь. Второй заказ вел его ближе к набережной. Воздух здесь был другим — соленым, с примесью запаха гниющих водорослей и угольного дыма с проходящих по реке барж. Дома стояли теснее, их кирпичные стены покрывала сырая плесень. Майкл двигался быстро, но не бежал, стараясь слиться с тенями подъездов. Его глаза, привыкшие за месяцы скитаний выискивать опасность и возможность, автоматически сканировали окружение. Он заметил двух копов, лениво прохаживающихся у угла, и запомнил их лица. Он видел, как группа докеров с закопченными лицами и в просмоленных куртках шла в порт. Он был невидимкой, и это ему нравилось. Возвращаясь от синьора Мартино, он свернул в короткий переулок, чтобы срезать путь. И тут его слух уловил приглушенные, но резкие звуки. Не крик, а скорее сдавленный плач и грубый, сиплый голос. Майкл прижался к шершавой кирпичной стене и осторожно выглянул из-за угла. Сцена разворачивалась в глухом кармане между двумя складами. Трое. Двое — высокие, долговязые парни, лет шестнадцати, с бледными, усыпанными веснушками лицами и ярко-рыжими волосами, торчащими из-под кепок. Ирландцы. Они стояли, окружив третьего — тщедушного, щуплого старичка в потрепанном, но чистом костюме и с ермолкой на седых волосах. У одного из парней в руках был тяжелый гаечный ключ, которым он небрежно постукивал по ладони. У второго из кармана пиджака торчал кошелек, явно не его — слишком дорогой, из тонкой кожи. — Ну что, старый Моше, — сипел тот, что с ключом. Его лицо было узким, с хищным, длинным носом и маленькими, словно свиные, глазками. — Твоя лавка приносит хороший доход. А наша «защита» пока что не принесла нам ни цента. Непорядок. — Я… я уже платил вашим людям на прошлой неделе, — голос старика дрожал, но в нем была упрямая жилка достоинства. Он прижимал к груди потрепанный кожаный портфель. — Это была плата за прошлый месяц, еврейская моль, — вступил второй, тот, что поменьше, но коренастее, с кривой ухмылкой, обнажавшей кривые желтые зубы. — Сейчас мы собираем за этот. Или ты думаешь, мы будем бегать к тебе за мелочью каждую неделю? Давай всё, что есть в этом портфеле! Он сделал выпад, пытаясь вырвать портфель. Старик, с неожиданной силой, вцепился в него мертвой хваткой. — Нет! Это мои бумаги! Счета! — А мне плевать! — рыкнул парень с ключом и занес его, собираясь ударить старика по рукам. Майкл замер. Внутри всё сжалось в холодный комок. Он помнил взгляд Бадди. Помнил беспомощность. Его рука потянулась к рукояти ножа за поясом. «Один против двоих. Они старше, сильнее. У них ключ. Это не твоя война», — шептал ему голос разума. Но другой голос, новый, холодный и твердый, парировал: «Умберто сказал: глаза и уши. Это его клиент? Нет. Но это наш. Не ирландец». Он видел, как ключ начинает свое движение вниз. Мысли остановились. Сомнения испарились. Он не полез в драку. Он развернулся и, пригнувшись, стремглав бросился назад, к закусочной. Ноги сами несли его по знакомым маршрутам. Он не думал об усталости, только о том, чтобы успеть. Ворвавшись на кухню, он, задыхаясь, остановился перед Умберто, который как раз разделывал тушку кролика. Воздух в закусочной гудел, как улей перед грозой. Майкл, не переводя дух, выпалил обрывки фраз: «Переулок… у складов… двое рыжих… с ключом… старика…» Умберто не двинулся с места. Его лицо, обычно выражавшее лишь деловую суровость, стало похоже на полированную маску из желтоватого мрамора. Он медленно опустил тушку кролика в миску, вытер руки о окровавленный фартук и повернулся к плите. Его движения были обдуманными, почти ритуальными. — Братья Маллоу, — тихо произнес он, и это прозвучало как приговор. Он взял со стола не нож, а толстый, в застарелых пятнах, кухонный молоток для отбивания мяса. Рукоять была истерта до гладкости его пальцами. — Их отец работал в порту с моим братом. Мусор, который не умеет уважать чужую старость. Он протянул молоток Лоренцо, который уже замер в ожидании приказа. — Возьми. Но не для драки. Для разговора. Лоренцо с недоумением взял тяжелый инструмент. — Риккардо! — не повышая голоса, крикнул Умберто. Из подсобки вышел тот самый угрюмый здоровяк, который обычно молча рубил мясо. Он был на голову выше Лоренцо, а его заскорузлые пальцы напоминали сосиски. — Иди с ними. Найди этих ублюдков. Отбери у них кошелек и отдай старику. Скажи, что от меня. Скажи, что если они еще раз тронут хоть одного седого волоса в моем квартале, я приду к ним домой и поговорю с их отцом. Не с ними. С отцом. Понятно? Риккардо молча кивнул. Его каменное лицо не выразило ни удивления, ни интереса. — А вы, — Умберто повернулся к мальчикам, и его взгляд задержался на каждом, — стойте сзади. Молчите и смотрите. Надо, чтобы они запомнили ваши лица рядом с моим человеком. Чтобы поняли, чьи вы. Группа двинулась к выходу. Майкл чувствовал, как у него подкашиваются ноги, но не от страха, а от странного, холодного возбуждения. Они шли не на драку. Они шли на демонстрацию силы. В переулке все было как он и оставил: старик-еврей, прижавшийся к стене, и два рыжих подростка, тыкавшие в него пальцами. Увидев приближающуюся группу, их уверенность мгновенно испарилась. Узкие, похожие на свиные, глазки старшего Маллоу расширились, увидев молоток в руке Лоренцо и, главное, недвижимую глыбу Риккардо позади. Риккардо даже не достал руки из карманов. — Кошелек, — произнес он хриплым, лишенным интонации голосом. — Хозяину. Младший Маллоу, с кривой ухмылкой, замер и, не сводя испуганного взгляда с Риккардо, дрожащей рукой вытащил из кармана кожаный кошелек. — Умберто велел передать, — продолжал Риккардо, глядя куда-то в пространство между братьями. — Если еще раз троните старика, он поговорит с вашим батькой. Лично. Поняли? По бледным, веснушчатым лицам ирландцев было видно, что они поняли. Они поняли всё. Угроза отцу была страшнее любой угрозы им самим. Это било в самую суть их патриархального мира. Риккардо развернулся и пошел обратно. Лоренцо и Майкл, бросив последние презрительные взгляды на побелевших Маллоу, последовали за ним. Они не сказали ни слова. Они не ударили ни разу. Но они победили. Вернувшись в закусочную, Лоренцо с почтительным видом вернул молоток на место. — Всё, дядя. Сделали. Умберто кивнул, снова занявшись своей тушкой. — Хорошо. — Он посмотрел на Майкла. — Ты видел, новичок? Майкл кивнул, не в силах вымолвить слова. — Запомни, — Умберто ткнул окровавленным пальцем себе в висок. — Сила — она тут. Драться любой дурак может. А заставить другого бояться, даже не коснувшись его... — Он не договорил, но его мысль была ясна. — Сегодня ты заработал не центы. Сегодня ты увидел, как на самом деле выглядит власть. И они теперь знают, что ты — под моей защитой. Это важнее любой драки. Майкл стоял, переваривая этот урок. Он смотрел на молоток, на спокойное лицо Умберто, на уверенную спину уходящего Риккардо. Он понял главное: он больше не одинокий волчонок. Он часть системы. И эта система только что показала свои клыки, даже не укусив. Вечер того же дня застал троих мальчишек на крыше низкого склада, притулившегося в глубине их квартала. Отсюда открывался вид на лабиринт узких улочек, подсвеченных редкими газовыми фонарями, и на темную, маслянистую ленту Ист-Ривер вдали. Воздух был прохладен и пах дымом из тысяч печных труб. Лоренцо, развалясь на теплой от дневного солнца черепице, жевал спичку. Альберто сидел, поджав ноги, и нервно теребил полу своего поношенного пиджака. Майкл молча наблюдал, как в окнах напротив зажигаются огни — желтые квадраты чужой, недостижимой жизни. — Ну что, разносчик, — Лоренцо прервал молчание, выплевывая травинку. — Сегодня ты был глазами и ушами. Неплохо. Но чтобы быть по-настоящему своим, надо показать, что руки не для красоты. Есть одна лавчонка... Альберто напрягся. — Лоренцо, может, не надо? Дядя Умберто сказал... — Дядя Умберто сказал не позорить его имя, — перебил Лоренцо. — А я и не собираюсь. Речь о лавке того толстяка-грузина, Николоза. Помнишь, он в прошлом месяце назвал дядю вором и мошенником прямо при всех в магазине? Сказал, что наше оливковое масло — отрава. Надо его проучить. Несильно. Так, чтобы понял, с кем шутить нельзя. Майкл медленно перевел взгляд на Лоренцо. — Что надо сделать? — Ничего сложного, — ухмыльнулся Лоренцо. — У него под прилавком, справа, ящик с дорогими сигарами. И на полке за ним стоит бутылка виски — не той бурды, что он продает пьяницам, а хорошей, для особых гостей. Надо это забрать. План простой. Он наклонился, и его голос стал конспиративным шепотом, который заглушался вечерним городским гулом. Час спустя они стояли в темном проходе напротив лавки Николоза. Табачная лавка была узкой, как щель, зажатой между мясной лавкой и парикмахерской, уже закрытыми на ночь. Окно было заставлено банками с табаком, коробками сигарет и бутылями с темной жидкостью. Внутри горела одна-единственная керосиновая лампа, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Сам Николоз, мужчина с лицом заплывшим, как старый воск, и усами, похожими на щетки для чистки бутылок, стоял на пороге. Он был в жилете, с пятном неизвестного происхождения на брюхе, и курил короткую, вонючую трубку. Его маленькие, свиные глазки блуждали по улице с выражением постоянного, застарелого подозрения. Он был похож на паука, сторожащего свою паутину. — Видишь? — прошептал Лоренцо Майклу. — Мы с Альберто устроим представление. Прямо перед его носом. Драку. Шумную. Он выйдет ругаться. Ты, пока он отвлечен, юркнешь внутрь, возьмешь сигары и виски и выскочишь через черный ход. Там дверь никогда не закрывается на замок, он сам говорил. — А если он меня увидит? — тихо спросил Майкл, чувствуя, как у него слегка подрагивают пальцы. — Не увидит. Он будет орать на нас. А ты будешь быстрой тенью. Готовы? — Лоренцо толкнул Альберто в спину. — Пошли, актер несчастный. Майкл остался в тени, прижавшись к шершавой, холодной кирпичной стене. Его сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел, как его друзья выходят на освещенный фонарем пятачок прямо перед лавкой. Спектакль начался. — Я тебе сказал, ты должен мне доллар! — внезапно закричал Лоренцо, толкая Альберто в плечо. — Я тебе ничего не должен, врун! — взвизгнул Альберто с такой искренней обидой, что Майкл на мгновение поверил. — Это ты у меня украл! — Какой украл?! — Лоренцо схватил Альберто за грудки и принялся трясти. — Ты меня обвиняешь в краже, ты, сын... Дальше последовала отборная итальянская ругань, от которой даже у Майкла зашевелились волосы на голове. Альберто, в свою очередь, с воплем повалился на мостовую, начал барахтаться и кричать, что его убивают. Дверь лавки с силой распахнулась, и на порот возник Николоз. Его лицо побагровело от ярости. — Убирайтесь отсюда, паршивые щенки! — проревел он, и запах перегара и дешевого табака донесся даже до Майкла. — Я сейчас полицейского свистну! Прекратите этот цирк! — Он меня обокрал! — не унимался Лоренцо, указывая на корчащегося на земле Альберто. — Он вор! — Сам ты вор! — всхлипывал Альберто. — Дядя Умберто узнает! Упоминание Умберто, казалось, еще больше разозлило грузина. Он сделал шаг вперед, нависая над Лоренцо, и замахнулся своей тяжелой, волосатой рукой. «Сейчас. Действуй», — приказал себе Майкл. Но его ноги будто вросли в землю. Внутри все кричало. «Воровать — плохо. Дед... Дед смотрит на тебя с небес и качает головой. Он учил тебя честности. Он говорил, что лучше бедность, чем воровство. Ты опускаешься. Ты становишься тем, кого презираешь». Он видел, как Николоз, повернувшись спиной к лавке, орет на Лоренцо. Видел ящик с сигарами, ту самую бутылку. Это было так просто. Юркнуть, схватить, исчезнуть. «Но они... они дали мне кров. Еду. Они — моя семья сейчас. А этот Николоз... он не невинная жертва. Он оскорбил Умберто. Это не просто воровство. Это... справедливость? Или я просто пытаюсь оправдать себя?» Мысли неслись вихрем, споря друг с другом. И вдруг, сквозь этот хаос, пробилось то самое холодное, знакомое чувство, что охватило его в тупике с бродягой. Оно не было ни страхом, ни злобой. Оно было... решением. Оно отсекало все лишнее — сомнения, мораль, воспоминания. Оставляло лишь цель и самый эффективный путь к ней. Его лицо стало маской. Дыхание выровнялось. Он больше не думал. Он действовал. Словно тень, он метнулся из своего укрытия. Не бежал, а скользнул вдоль стены, оставаясь вне поля зрения Николоза, который был полностью поглощен спектаклем. Дверь лавки была распахнута. Пахнуло воском, табаком и пылью. Один шаг — и он внутри. Пол под ногами скрипел. Прилавок был высоким, заваленным весами, коробками и газетами. Он присел, сделавшись еще меньше. Правой рукой он схватил деревянный ящик с сигарами. Он был тяжелее, чем казалось. Левой — бутылку виски с темно-янтарной жидкостью. Этикетка была на иностранном языке. В этот момент Лоренцо, видя его в дверном проеме, усилил накал страстей. — Да как ты смеешь поднимать на меня руку, старый хрыч! — завопил он и, сделав вид, что уворачивается от удара, отпрыгнул прямо на пути Николоза, окончательно заслонив ему обзор лавки. Майкл не стал смотреть по сторонам. Не стал задерживаться ни на секунду. Развернулся и, прижимая добычу к груди, проскользнул вглубь лавки, к узкому, темному проходу, ведущему в задние комнаты. Он знал, что там должна быть дверь. Его нога нащупала ступеньку, потом еще одну. Вонь катастрофически усилилась — здесь пахло помоями и мышиным пометом. Его руки, занятые ношей, нащупали железную скобу двери. Он нажал на нее плечом. Дверь с жалобным скрипом поддалась, открывшись в грязный, заваленный ящиками переулок. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и свежий после вони внутри. Он был снаружи. У него было украденное. И на душе была пустота, которую не могла заполнить никакая добыча. Через несколько минут, в условленном месте на пустыре, Лоренцо и Альберто нашли его. Лоренцо сиял. — Видел?! Видел его рожу?! — он тяжело дышал, но был счастлив. — Он так и не понял, что произошло! Думал, мы просто хулиганим! Молодец, Майки! Работал тихо, как мышь в амбаре! Он взял ящик, открыл его, с наслаждением понюхал ароматные сигары. Потом взял бутылку. — О, это вообще шедевр! За это нам хорошо заплатят. Альберто стоял чуть поодаль. Он был бледен. — Ты уверен, что все прошло гладко? Он ничего не заметил? — А что ему заметить? — фыркнул Лоренцо. — Он будет думать, что сам где-то потерял или забыл продать. — Ну что, Майки, — Лоренцо хлопнул его по плечу. — Теперь ты с нами по-настоящему. Один из нас. Альберто, помолчав, кивнул. В его глазах читалось не столько одобрение, сколько облегчение, что все кончилось. — Да... из тебя выйдет толк, новичок. Майкл поднял глаза. Вокруг них сгущались сумерки, и первые звезды проступали в фиолетовом небе над Бруклином. «Да, — подумал он, глядя на огни города, который теперь был его домом, тюрьмой и полем боя. — Я с вами. Но кем я стану?» Тени сгущались, превращая пустырь в лоскутное одеяло из угольных пятен и бледных островков, залитых серебром восходящей луны. Они устроились в своем привычном укрытии — за полуразрушенной кирпичной стеной, что когда-то была частью кузницы. Воздух здесь всегда пах остывшим пеплом и ржавым железом. Под ногами хрустел битый кирпич и щебень, а под стеной, в сырой нише, Лоренцо когда-то устроил потайной тайник, прикрытый обломком шифера. Именно сюда они принесли добычу. Лоренцо, все еще на взводе от адреналина, с торжеством водрузил ящик с сигарами на плоский камень, служивший им столом. Скрип дерева о камень прозвучал оглушительно громко в вечерней тишине. — Вот это да! — он провел рукой по полированной деревянной поверхности ящика, словно поглаживая дорогого зверя. — «Гавана». Настоящие кубинские. Эту штуку не каждый день увидишь. А уж пронести под носом у этого грузинского кабана... — Он залился счастливым, беззаботным смешком, который эхом отскочил от кирпичных стен. Альберто стоял поодаль, засунув руки в карманы. Он не смеялся. Его взгляд беспокойно скользил по темным провалам между руинами, словно он ожидал, что из каждой тени выступит фигура Николоза с копом на подхвате. — Лоренцо, тише, — прошипел он, нервно облизнув губы. — Кто-то может услышать. — Кто? Призраки? — Лоренцо махнул рукой, но все же понизил голос. Он взял бутылку виски, поднес ее к лунному свету. Золотисто-янтарная жидкость заиграла таинственными бликами. — Смотри-ка, этикетка. «Скотч». Не наша ирландская бурда. Это напиток для джентльменов. Или для тех, кто хочет ими казаться, — он усмехнулся. Майкл молча наблюдал, прислонившись спиной к шершавой, холодной кирпичной кладке. Внутри была лишь пустота, холодная и беззвучная, как этот пустырь. — Ладно, к делу, — Лоренцо потер руки, его лицо стало серьезным, деловым. Он был в своей стихии. — Ящик сигар... сбыть можно за хорошие деньги. Бутылка... может, оставим себе? Выпить по случаю? — Нет! — резко выдохнул Альберто. — Дядя Умберто почует перегар за версту. Или кто-то увидит. Лучше все продать. Лоренцо нахмурился, но кивнул. — Думаю, ты прав. Ладно. Значит, так. — Он открыл ящик. Ряды толстых, ровно подстриженных сигар лежали в бархатных ложах, как сокровища. Аромат, густой и сладковатый, ударил в нос даже Майклу. — Я возьму основную выручку. Я организатор, я рисковал, отвлекая эту свинью. — Он сказал это без тени высокомерия, просто констатируя факт. — Алберто, ты был отличной приманкой. Держи. — Он отсчитал ему несколько сигар и горсть монет. — Хватит на новые ботинки, а то твои скоро развалятся. Потом он повернулся к Майклу. Его взгляд стал оценивающим, но уже без тени сомнения. — А ты, новичок... Ты был ключом. Без тебя ничего бы не вышло. Ты работал тихо, как мышь. Молодец. По-настоящему. — Он протянул Майклу две отборные сигары и чуть больше монет, чем дал Альберто. — Твоя доля. Ты ее заслужил. Майкл медленно разжал ладонь в кармане и взял то, что ему давали. Его пальцы были холодными. Он не смотрел на добычу, а смотрел на Лоренцо. — Ну что, Майки, — Лоренцо снова расплылся в улыбке, но теперь в ней была не только бравада, а нечто более теплое, почти родственное. Он шагнул вперед и с силой хлопнул Майкла по плечу. От этого жеста Майкл чуть не пошатнулся. — Теперь ты с нами. По-настоящему. Один из нас. Больше не новичок. Он произнес эти слова с торжественностью, словно посвящал в рыцари. Эти слова висели в холодном воздухе, тяжелые и значимые. Альберто, наконец оторвав взгляд от темноты, подошел ближе. Он перекладывал с ладони на ладонь свои монеты, и на его лице появилась слабая, неуверенная улыбка. Он посмотрел на Майкла, и в его глазах читалось не столько откровенное одобрение, сколько огромное облегчение. Облегчение от того, что все кончилось, что они не попались, и что в их тройке появился еще один, на кого можно положиться в драке. — Да, — тихо, но четко сказал Альберто. — Из тебя... из тебя выйдет толк, Майкл. Майкл посмотрел на их лица — сияющее, полное задора лицо Лоренцо и все еще немного испуганное, но благодарное лицо Альберто. Он чувствовал исходящее от них тепло принятия. Ощущал вес монет в руке — первый настоящий заработок в его новой жизни. Он был своим. Он был частью стаи. Это было то, за что он цеплялся все эти месяцы одиночества и страха. Но когда он сжал пальцы, холод металла пронзил его до костей. Он поднял глаза. Над ними простиралось бесконечное, усыпанное звездами небо. Холодное, безразличное, величественное. Оно напоминало ему о другом небе, под которым он хоронил Бадди. О деде, чьи честные, натруженные руки никогда не держали краденого. «Один из нас», — эхом отозвалось в нем. «Кто "мы"? Воры? Бандиты? Я теперь один из них. Это мой выбор. Это мой путь». Он сунул сигары и монеты в глубокий карман своей куртки. Движение было решительным. — Спасибо, — сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипло. Он больше не смотрел на звезды. Он смотрел на своих друзей. — Я... рад, что вы меня приняли. Лоренцо широко ухмыльнулся. — Конечно приняли! Мы же братья теперь! Почти как. Ну, ты понимаешь. — Он начал быстро и ловко прятать ящик и бутылку обратно в тайник, задвигая шифер на место. — Ладно, пора по домам. А то дядя Умберто начнет волноваться, что мы влипли во что-то серьезное. Они покинули пустырь, выходя из царства теней и лунного света в тускло освещенные улочки Бруклина. Лоренцо шел впереди, насвистывая какую-то бодрую итальянскую песенку. Альберто шагал рядом с Майклом, изредка бросая на него короткие, одобрительные взгляды. Майкл шел последним. Его шаги были твердыми. Он больше не был тем напуганным мальчиком, который утром разносил заказы. Он прошел посвящение. Он переступил черту. В кармане его куртки лежало доказательство этого — холодный металл и ароматные сигары. Он пообещал себе не плакать. И он не плакал. Но когда он снова взглянул на небо, ему показалось, что звезды смотрят на него чуть холоднее, чем прежде. Он был своим в этом жестоком мире. И мир этот начинался с краденых сигар в кармане и чувства пустоты в груди, которую предстояло чем-то заполнить. Чем? Деньгами? Властью? Он еще не знал. Но он знал, что обратного пути нет. Жду ваши комментарии!!!