Theory of randomness

Сосед дядя Филип Блейк остановился около своего дома и, обернувшись, заинтересованно посмотрел на машину, подъехавшую к нашему дому, и на её хозяина. Дядя Филип был лишь на пару лет старше отца, но если сравнивать их и Нигана Томпса — сосед выглядел совсем непрезентабельно: лысинка, пивной живот, хомячья мордаха и красные щёки. В растянутой футболке, шортах и шлёпках он никак не мог составить конкуренцию моему преподу.       В университет Томпс всегда приходил в классических брюках и рубашке, иногда в пиджаке. Сегодня же на нём была повседневная одежда — джинсы и футболка. В них он смотрелся ещё на пару лет моложе. Даже и не скажешь, что преподаватель университета, кандидат в доктора технических наук. Дядя Филип и раньше своим внешним видом никогда не впечатлял, а теперь тем более. Думается мне, сосед наш тоже так решил: окинув завистливым взглядом разговаривавшего с бабушкой Нигана Томпса, он вздохнул и отправился на свой участок бочки красить.       А через два дома по противоположной стороне жил дядя Гленн. Он был мужиком богатым, тоже примерно одного возраста с моим папой и владел сетью фитнес-центров. Дядя Гленн и сам был этаким накаченным и мускулистым, 365 дней в году загорелым и белозубым. Напротив дяди Гленна жила тётя Мэгги. К своим пятидесяти с маленьким хвостиком годам замуж она так и не вышла. И нет ничего удивительного в том, что сидя на своём крылечке, она смотрела на дядю Гленна и приговаривала:       — Ах, какой мужчина!       Я её мнения не разделял. Почему-то ещё со времён американских шоу по телевизору у меня в голове засела навязчивая мысль: все качки непроходимые идиоты. И вообще, до того эта гора мышц смотрелась неестественно, что лучше я самым обычным кандидатом в доктора полюбуюсь.       Правда, стоило мне убедить семью в том, что Ниган Томпс должен оказать нам неоценимую помощь и малость поработать в огороде, как встал вопрос: а во что же его одеть? Как можно было позволить ему «в такой красивой одежде лезть в грязь»?       Дедушка не растерялся, он позвал Томпса за собой, и уже через десять минут мой научрук вышел на крыльцо в синей футболке семидесятого размера с надписью «90 лет мясокомбинату им. Вудбери», в дедушкиных трениках с растянутыми коленками и видавших виды галошах.       Я хохотал долго, упорно, громко и от души, согнувшись в три погибели. Даже чуть не свалился со стульчика в кусты пионов. А ещё сфотографировала Томпса на память: должен же быть у меня на него какой-нибудь компромат.       — Ричард! — недовольно покачал головой он. — Немедленно удали фотографию.       — Не, ни за что! — всё ещё заливаясь смехом, ответил я. — Я такую красоту ни за что не удалю!       — Ричард! — возмутился он.       — Ой, Рикуля, чего ты смеёшься? — покачала головой бабушка. — Ну не могу же я Нигану позволить лезть в грязь в хорошей и красивой одежде.       — А я что, против? — пожал плечами я.       И добрых два часа мы с Ниганом Томпсом на пару пололи яблоневый сад.              На дачу я не любил ездить в первую очередь потому, что там туалет на улице, как бы глупо и смешно это не звучало. Чтобы до него дойти, надо пройти весь участок, а на улице — темень.       И вот лежу я на кровати и терзаюсь выбором: отправиться в туалет или не отправиться. В итоге не выдержал. Заснуть в такой ситуации было просто невозможно! Тихо-тихо встал, чтобы не разбудить отца: мы с ним всегда спали в комнате на втором этаже, а бабушка с дедушкой — на первой. Когда же у нас бывали гости, этим самым гостям выделялся диван на первом этаже, бабушка с дедушкой ютились на кровати. Вот и сегодня мы с отцом спали на втором этаже, а бабушка, дедушка и Ниган Томпс — внизу.       На цыпочках прокрался к двери, вышел на верандочку, щёлкнул выключатель — и ничего. У дедушки была какая-то дурацкая привычка на ночь вытаскивать из розетки вилку и тем самым отключать подачу электричества на второй этаж.       Добрался до лестницы и стал осторожно спускаться, кончиками пальцев прощупывая то, что лежало на ступеньках — а лежало там всегда много чего. Почти добрался до низу, когда моя нога скользнула по куче дедушкиных носков на ступеньке и я только чудом не завизжал, когда понял, что могу упасть. Вцепился руками в перила. Только впечататься лбом в холодильник мне не хватало. Включил свет на крылечке, подошёл к двери, повернул ключ в замке и вышел на улицу.              Ночь, небо чёрное, усыпанное звёздами. Полная луна. Красота! Вдохнул свежий ночной воздух, прислушался. Где-то лаяла собака, стрекотали кузнечики, с соседнего участка на другой улице пахло шашлыками, в конце улицы кто-то горланил песни. Набрал в грудь побольше воздуха и решился отправится в путь до дачного туалета. Только опустил ногу на ступеньку крыльца, как снизу донеслось протяжное и низкое кваканье.       Тут же отскочил назад и испуганно затих. Проснулась, мерзость земноводная. Вот уже несколько лет у нас под крыльцом жила большая, толстая и совершенно противная жаба. Днём она молчала, будто её и вовсе нет, но по ночам просыпалась и начинала квакать. Иногда вылезала из-под крыльца и пугала меня и бабушку, если нам ночью вздумается выйти на крыльцо.       Стоило только этой жабе квакнуть, как из-под яблони подали голос лягушки. Будто они там сидели в засаде и ждали, когда я выйду. И вот жаба, командующий армии земноводных, дала команду, и эти скользкие противные тварюшки повыпрыгивали из своих укромных мест.       Поёжился. Идти было страшно. А вдруг одна из лягушек прыгнет на дорожку прямо мне под ноги? Или того хуже, на ногу! Ох, лучше бы я себе этого не представлял, потому что стало только хуже. Тяжело вздохнул. Ладно, как-нибудь до рассвета дотерплю.       Только я принял решение, развернулся и собрался вернуться в дом, как дверь открылась. Я взвизгнул, отпрыгнул назад и больно ударился бедром о стол, который тут, на крылечке, стоял.       — А я думаю, кто тут ночью шастает по дому, — зевая, сказал сонный Ниган Томпс.       — Ой, — выдохнул я, потирая ушибленное бедро. — Это вы.       — Я, — кивнул он. — Ты чего тут делаешь? — поинтересовался он.       — Дак… я… — отвел взгляд в сторону. — В туалет… собирался…       — Так чего не идёшь?       — Ну… там…       И тут она снова квакнула. Я снова передёрнулся.       — Она, — прошептал.       — Это всего лишь жаба, — вздохнул Томпс. — Она тебя не укусит, не съест.       Вот что бы он понимал! Не укусит, видите ли. Ха! То, что у неё нет клыков, совершенно не делает жабу безобидной и нестрашной. И вообще, я же парень, я должен чего-то бояться. Например, жаб и лягушек. И это он ещё не видел, как я в прошлом году по всему огороду от майского жука бегал, а после того, как мне в кусте смородины попался такой червяк, маскирующийся под веточки, я смородину не собираю. Клубнику не собираю тоже — когда однажды из-под куста выпрыгнула лягушка, я визжал почище сирены.       — Ну и что с тобой делать? — усмехнулся Ниган Томпс, видимо прочитав в моих глазах весь спектр эмоций на заданную тему, а потом сделал самую неожиданную вещь, на которую только был способен.       Он взял меня на руки. Я от неожиданности аж вцепился в его шею и замер. Кажется, даже дыхание задержал. А я говорил, что он тут вообще-то стоял в одних своих джинсах? Видимо, дедушкин замызганный халат его не впечатлил. А потом он понёс меня… в туалет. Да, не так я себе представлял фразу «мужчина мужчину на руках носить должен». Точнее, примерно так, но всё же как-то иначе. В моём воображении всегда рисовался мужчина в костюме, девушка в свадебном платье, лепестки роз и крики «Горько!» А тут ночь, огород, кваканье лягушек и дачный туалет на горизонте. Снова стало как-то стыдно. Может, я сейчас открою глазки, и всё окажется сном?              — Спасибо, что ли… — тихо проговорил я, когда мы вернулись на крылечко тем же образом: Томпс шёл, а я на руках у него.       — Да не за что, — сказал он, садясь на скамеечку на крыльце.       Я подумал и сел рядом. Ночь, звёзды, луна, — красота! Стрекот кузнечиков, лай собак, аромат шашлыков и пьяный концерт. Да, дача — это прекрасно.       — Не холодно? — вдруг поинтересовался он, бросая на меня взгляд.       Я вопросительно посмотрел на препода, потом задумался и внезапно вспомнил — я ж на даче всегда спала в футболке. В одной футболке, которая мне едва доходила до середины бедра. Стало ещё стыднее. Неудачный какой-то месяц, очень неудачный!       — Нет, не холодно, — ответил я, опустив голову. — Лето же, тепло. А вам не холодно? — решил поинтересоваться я не без издёвки.       — Не холодно, — ухмыльнулся он. — Лето же, тепло. А вам не холодно? — решил поинтересоваться я не без издёвки.       — Не холодно, — ухмыльнулся он. — Лето же, тепло.       И снова тишина. Надо было бы пойти обратно в дом, но как-то не шлось.       — Мне всегда казалось, что носить парня на руках — это очень тяжело. Ну, ладно ребёнок — он немного весит. Но пятьдесят килограмм чистого весу…       — Тебе просто нормальные мужчины не попадались, — улыбнулся Томпс. — И совсем ты не тяжёлый.       — Нормальные — да, наверное не попадались. А может и попадались, но я их просто не впечатлил.       — Почему? — удивлённо спросил он.       — Ну, парням обычно нравятся эффектные парни, немного глупые, с красивой фигурой. Я под эти критерии не подхожу. Меня вот даже девушка бросила, потому что я наотрез отказался отращивать волосы и сидеть на диете.       — А почему отказался? Не про диету, волосы.       — Не люблю длинные волосы, — вздохнул и, пропустив прядь тёмных и кудрявых волос сквозь пальцы, добавил: — Они у меня не очень красивые, тонкие. Голову вымою, волосы высохнут — так красиво смотрится. Если ещё приведу себя в порядок— за красавца сойду, — улыбнулся я. — А как выйду на улицу, так всё, будто и не мыл вовсе голову. — Я тебе открою страшную тайну, — выслушав мою речь, сказал Томпс. — Порядочные и разумные парни всегда в цене. Красота — понятие относительное, она у всех своя.       — Ага, нам на философии рассказывали, — кивнул я. — Но вообще-то да, согласен. И если мой принц на жигулях ещё не подъехал — то только потому, что на дорогах пробки, — добавил и рассмеялся. Ниган Томпс тоже рассмеялся.              В этом году, в день рождения махать тяпкой на картошке меня не заставили — и на этом спасибо. С самого утра отец с бабушкой кашеварили на кухне. После смерти мамы практически все кулинарные обязанности на себя взял именно отец: я готовить не очень любил, только если на меня что-то находило, или если звёзды удачно складывались.       Проснулся я поздно, около полудня. Потянула носом и учуял блинчики. Даже захотелось вылезти из-под одеяла. Встал, взял зубную щётку и пасту, вышел на верандочку. Окно было открыто, кажется, ещё со вчерашнего вечера. Отодвинул тюль и выглянул на улицу. Под окном. На пороге гаража, сидели дедушка с Томпсом и разглядывали какую-то железяку. Кажется, она ещё недавно покоилась под капотом Томпсоновской лады.       Спустился вниз, пожелал доброго утра бабушке. Отец в комнате кромсал окрошку. Когда-нибудь я её возненавижу, честное слово! Как не приедем, всё окрошка.       — Доброе утро, Рикуля! — радостно сказал родитель. — Быстрее умывайся и иди помогать.       Я шмыгнул носом и подумал, что торопиться не буду — не люблю готовить. Ой, плохой из меня муж выйдет! Вышел на крылечко и потянулся. Широко зевнув, направился к умывальнику. Путь как раз лежал мимо гаража.       — А что, красивые джинсы уже не жалко? — хихикнул я.       — И дать тебе очередной повод для фотографии? — покачал головой Ниган Томпс. — Нет уж, лучше я потом джинсы постираю.       — А что тут такого? Это же дача, не город. Тут все свои. Вон, дядя Филип вообще в шортах ходит и ничего.       После завтрака продолжилась подготовка праздничного стола. Бабушка достряпала блины, папа с Ниганом Томпсом нарезали салаты, достали из холодильника торт. Дедушка из закромов, которые располагались у него под кроватью, достал бутылку водки. Сей напиток можно было считать раритетным, ибо такой бренд не выпускался уже лет шесть. Руководствуясь мыслью, что спирт не тухнет, он поставил бутылку в центр стола.       Мы с Томпсом переглянулись: я столь крепкие напитки не пил, он был за рулём, а потому пришлось сгонять в магазин за газировкой. За стол мы сели в четвёртом часу. Сначала были поздравления от бабушки с дедушкой на тему «сдать экзамены, получить красный диплом и найти хорошего мужа», потом отец пожелал того же, но вместо мужа было счастье. Томпс скромно присоединился к поздравлениям.       Затем меня усадили на стул, и отец с моим преподом принялись поднимать меня на этом самом стуле ровно двадцать один раз. Я верещал, потому что очень боялся высоты. Почти два метра, конечно, не то, чего следовало бы опасаться, но разум понимал, а весь остальной организм ужасно боялся. Поэтому в стул я буквально вцепился.       — А я предлагал за уши подёргать, — улыбнулся дедушка.       У, садюги! Придумают дурацкие приметы, а нам, хрупким девушкам, потом мучайся. Затем отец навтыкал в торт свечек, зажёг их и сказал:       — Загадывай, сын, желание и задувай свечи!       — Мужа хорошего загадывай, — посоветовала бабушка. — Я в твои годы уже и замужем была, и первенца ждала.       Мысленно закатил глаза. Что ж они к этому мужу прикопались то? Маленький я ещё семью заводить!       — Не надо нам мужа, — покачал головой папа. — Я ещё не вошёл в тот возраст, когда хочется становиться дедушкой.       — А я правнуков понянчить хочу, — сказала бабушка. — А вдруг помру раньше? И что?       — Э, не, бабуля, — встрял в разговор дедушка, — пока младшую внучку замуж не выдадим, пока правнуки не родятся у младшей внучки — будем жить.       — Так что долго проживёте, — улыбнулся я. Внуков у бабушки с дедушкой было много, я был седьмым и последним внуком. У папы было два брата и младшая сестра. Дядя Мерл, самый старший, сейчас жил где-то у чёрта на куличках со второй женой и двумя сыновьями от первого брака — у них вроде как был какой-то семейный бизнес. Дядя Саймон умер два года назад, под машину попал. У него жена осталась и дочка. Тётя Арат на семейных торжествах показывалась очень редко, а её трое детей, две дочери и сын, вообще бабушке с дедушкой практически не звонили. Из всех внуков семьёй обзавелись пока только дочь дяди Саймона и сын дяди Мерла, но правнуками даже не пахло.       Вот и получалось, что больше всего времени с дедушкой и бабушкой проводили мы с отцом. Бабушка, конечно, время от времени жаловалась, какие у неё внуки нехорошие, совсем их забыли, но у неё ведь были мы.       Свечи я всё же задул. Загадывать ничего не стал — всё равно ведь не сбудется. Кажется, в тот момент, когда я задувал свечи, какая-то мысль в голове промелькнула, но… а, какая разница!              Домой, слава Богу, возвращались не на автобусе. Семь километров под палящим солнцем я бы не выдержал. Председательская тарантайка — тоже не вариант. Страшная у него машина, того и глядишь развалится. Ехали в машине Томпса, с комфортом. Правда попали в пробку. Стояли почти час. За это время успели и выйти подышать свежим воздухом, и полюбоваться на поля, и помочь какому-то мужику остудить двигатель — он не выдержал накала страстей и перегрелся. Мы втроём поливали железяку из бутылок с водой, а хозяин машины бегал вокруг и размахивал руками, сетуя на жизнь свою жестянку.       На подъезде к городу нас остановил гаишник и начал внимательно проверять документы — они искали какого-то то ли контрабандиста, то ли наркодилера, а потому проверяли всех на въезде. Уже в городе мы попали в ещё одну пробку и полчаса слушали песни из радио в рядом стоящей машине.       До дому доползли только в одиннадцатом часу вечера и сразу завалились спать. Отцу завтра предстояло выйти на работу, а мне… а мне готовиться к экзамену, до которого оставалось совсем ничего.