Декамерон

      — Беги, Поттер!       Дурацкий дождь! Как будто кто-то сидит там, наверху, и назло метит каплями прямо в лицо. Да как лихо! В глазах от воды пелена такая, что не видно, куда бежишь, с носа течет, чуть зазеваешься, откроешь рот, чтобы отдышаться — и туда заливает, да так, будто это не дождь, а целый водопад. Падает капля, жалит, и хочется её прихлопнуть, как назойливую муху, да почесаться, чтобы не зудело. Но капли-мухи все не отстают. Хлещут и хлещут по голым руками и шее, неприятно так, даже больно. Вот бы уже поскорее закончилось.       Мюрис Гриди кричит в микрофон, и заведенная толпа немедля начинает вопить, скандировать, но в ушах только бам-бам-бам, не разобрать ничего. Это сердце так стучит или дождь?       Только бы не споткнуться.       Фантазия тут же услужливо подсунула наваждение: вот бутса скользит по размокшей траве, и вместо того, чтобы принести победный гол, Доретт со всего маха шлепается задницей в грязь. Позор на всю оставшуюся жизнь. Интересно, если бы родители были живы, чувствовала бы она, что подвела их? Увидела бы, как до странности похожая на тетушку Петунию женщина безмолвно качает головой и разочарованно вздыхает? Нет, они не были как Дурсли. Точно не такие.       Прямо перед носом возник хавбек «Бегемотов», то ли Пил, то ли Буллок, не различишь — оба высокие и худые, как черви; но поскользнулся, забрав с собою наваждение, и остался позади. Не думать, не думать, не думать. Так ведь и мяч можно потерять.       Не прошло и секунды, как ещё один бросился наперерез, хитро обойдя со слепой зоны, но тут уже замаячило впереди что-то красное — свои — и Доретт в последнее мгновение подала мяч, а затем полузащитник таки настиг ее в подкате и сбил с ног. Рухнув на землю, Доретт увидела, как Пирс Бойд принял пас и ударил по мячу со всей силы. Время как будто замедлилось, даже трибуны затихли на полувздохе, и медленно, очень медленно мяч пролетел в дюйме от кончиков пальцев голкипера, ударился в сетку и скатился вниз, оказавшись прямо в воротах соперника.       На мгновение все замерло, а затем стадион разорвало от криков, и плотная, теплая масса ринулась на поле, обволакивая победоносного Пирса, стремясь разделить момент радости, коснуться, потрепать по плечу, пожать руку, затискать чуть ли не до полусмерти от нахлынувших эмоций.       — Варфоломей победил! — скандировали они, не слыша тщетные попытки Мюриса Гриди успокоить толпу. — Дувр — чемпион!       Теперь уже дождь перестал быть дурацким. Он лил и лил, но капли больше не жалили, не застилали глаза. Яснее некуда Доретт видела, как на краю поля замаячили взрослые в разноцветных дождевиках, но не они интересовали ее. Кубок. Молодежный кубок Англии, огромный и золотой, несли целых два человека, и еще один бежал следом, держа над ним совершенно бесполезный зонт.       Это была невероятно славная победа. А газировка, выпитая из Кубка — самой лучшей и самой вкусной на свете.       Но на самом деле, эта история началась гораздо раньше того дня.

***

      В Дувр мистер и миссис Эванс переехали ранней весной. Снег к тому времени окончательно растаял, да и не бывало его никогда много в этих краях, кое-где пробивались первые зеленые ростки, щебетали птички. Ветер трепал пока еще голые ветви кустов и деревьев, ободранных суровым зимним ветром, а на безоблачном небе ярко светило теплое солнце. Его лучи прыгали по мутным лужам и крышам машин, заглядывали в окна гостиных и спален, и несли с собой что-то радостное, веселое, новое. Это был редкого вида денек: он превратил совершенно обычный, привычный всем Дувр в волшебный, очаровательный городок.       Конечно, их дом нуждался в ремонтных работах: почти десятилетие он простоял в ожидании хозяев, фасад его просел, стены покрылись трещинами и пылью, в темных углах царствовали пауки, а в старых шкафах с провисшими дверками — мыши. Миссис Эванс была уже немолода, имела опыт в содержании дома, давно воспитала и выпустила из гнезда детей, но никогда и мечтать не смела о том, что в один прекрасный день они с супругом покинут мрачный грязный Коукворт и окажутся в самом чудесном, самом светлом и самом счастливом месте на земле.       Так дом, когда-то покинутый в спешке, наконец обрёл свою семью.       Они вычистили каждый дюйм, залатали крышу и трещины в стенах, переклеили обои, облагородили газон и вырастили живую изгородь. Миссис Эванс, конечно, успевала все на свете: была образцовой хозяйкой с самыми вкусными блинчиками в округе, помогала соседям и приходской школе, а еще всегда держала в кармане несколько леденцов для детей, которые любили ее как родную бабушку. Ее супруг, мистер Эванс, посвятивший огромное количество лет науке, был немногословен и задумчив, и всем своим видом внушал уважение — то самое, какое человек обычно испытывает к доктору или учителю. На их головах уже давно пробилась седина, руки и лица покрылись морщинами, но запал к жизни не растерялся с течением времени, и только разгорелся с новой силой, когда на пороге они обнаружили сверток из пледов и пеленок.       От матери Доретт досталось только имя. От отца — старая потрепанная книга в кожаном переплете — дурацкие сказки Барда Бидля. Самих родителей у Доретт не было никогда. Были только престарелые мистер и миссис Эванс, ее бабушка и дедушка.       Сама же Доретт Поттер была худющей, низкой и нескладной девчонкой с острыми коленками и темными волосами, которые вечно торчали в разные стороны. Выглядела она младше своих лет и была усыпана веснушками и родинками точно также, как были усыпаны сахарной пудрой пирожные миссис Эванс. Она считала себя обычной, совершенно обычной девочкой. Хотя, конечно, это было не так.       Ночью выпала месячная норма осадков и занятия в школе отменили. Это случилось в пятницу, накануне пасхальных каникул, так что день обещал быть просто великолепным — столько всего нужно было сделать и кто-кто, а Доретт Поттер точно не желала терять время на долгий завтрак. Вообще-то, она собиралась схватить что-нибудь съестное, сунуть ноги в галоши и убежать к Бэйлай, которую наверняка придется поторапливать, но когда, бодро шлепая босыми ногами, Доретт спустилась на кухню, дедушка и бабушка встретили ее непривычным молчанием.       Мистер Эванс читал утреннюю газету, один из углов которой был влажный от дождя, и чернила в том месте превратились в неразборчивую кляксу, а миссис Эванс возилась у плиты, управляясь сразу с двумя сковородками. На одной из них шкварчал бекон, поджаривающийся вместе с яйцами, а на другой — оладья. Но Доретт могла поклясться, что всего секунду назад совершенно точно слышала, что они что-то с жаром обсуждают!       Сделав вид — очень неумело, кстати говоря, — будто бы только что заметила Доретт, миссис Эванс воскликнула:       — Доброе утро, мышка!       Доретт так и замерла, возмущенная театральностью действа. В происходящем явно таилось что-то… что-то значимое. Никогда раньше она не видела, чтобы бабушка с дедушкой вели себя так странно.       — Что вы обсуждали? — без обиняков спросила она.       — Погоду, — выпалил мистер Эванс явно первое, что пришло на ум, потому как сам меньше всего на свете любил пустые разговоры.       Но миссис Эванс тут же его перебила:       — Чай!       Получалось совсем нескладно. Доретт с подозрением взглянула на нее. Если уж и придется кого-то из них расколоть, то лучшего варианта, чем бабушка, не придумать.       — Чай?       — Ну, — бабушка отвернулась от плиты, явно сконфуженная своим положением, — мы обсуждали… обсуждали… чай, который любит твоя тетя!       — И зачем вы его обсуждали? — спросила Доретт, на всякий случай взглянув на дедушку.       Мистер Эванс так старательно делал вид, что занят чтением газеты, что можно было подумать, будто сегодня утром затонул Титаник. Нет, они совершенно точно что-то скрывали.       — Потому что сегодня твоя тетя и Дадли приезжают, — сказала бабушка, и тут же добавила, конечно, для того, чтобы сбить Доретт с мысли: — Ты что, забыла?       Запахло жареным: Доретт и вправду забыла. Думать о Дурслях было так неприятно, что она всеми силами избегала этого, и, несомненно, совершенно пропустила мимо ушей сообщение, что тётушка нагрянет в Дувр. Да, точно! Теперь-то в голове всплыло, как неделю или две назад бабушка как бы между прочим бросила дедушке:       — Ты должен будешь забрать их с вокзала в шесть вечера в пятницу.       А затем продолжила болтать про то, как ей хочется поскорее устроить первый пикник для приходской школы и приготовить по этому случаю свой фирменный пирог с патокой, но дожди все идут и идут, и, конечно, с такой погодой никак не получится.       Ну и как же ей, Доретт, думать о Дурслях, если рядом маячит бабушкин пирог! Ничего удивительного, что она не запомнила.       Но сказала она совершенно другое:       — Конечно же я помню! Я обожаю кузена Дадли, и с нетерпением жду, когда смогу с ним поиграть!       Дедушка, прячась за газетой, гоготнул. От этого звука бабушка дернулась, как от испуга, и тут же дернулась еще раз, хватаясь за полотенце:       — Черт тебя задери!       Сковородка с оладьями густо дымилась. Доретт не успела даже сообразить, что происходит, а миссис Эванс уже схватила с плиты и бросила сковородку в раковину; грохот на мгновение оглушил их всех. Мистер Эванс выглянул из-за газеты, но, очевидно, не найдя ситуацию опасной, перевернул страницу и продолжил чтение.       Доретт плюхнулась на стул. Приезд Дурслей — это ужасно. Опять придется сидеть за столом с ровной спиной, пользоваться ножом, следить, чтобы на одежде не было грязи, заплетать волосы в косички и заниматься только тем, чем должны заниматься девочки, чтобы сохранить тетушкино душевное равновесие. А еще придется играть с Дадли. В голову полезла бесконечная череда сломанных игрушек: единорог, трехколесный велосипед, зеленоглазая кукла с красиво собранными рыжими волосами, плюшевые игрушки, разорванные книги. Тут же вспомнился любимый дельфин, которого Доретт везде таскала с собой, и которого Дадли украл и смыл в унитаз. А еще вспомнилось наказание, которое последовало, когда Доретт отдубасила его за это, сопровождаемое истерическим визгом тетушки Петунии.       Нет, Дурсли всегда все портили. Это было совершенно очевидно.       — А дядя Вернон?       — У него много работы.       Доретт точно знала, что «много работы» переводится со взрослого как «не хочу куда-то ехать, но говорить о том, что не хочу ехать, тоже не хочу». У дедушки, например, всегда было много работы, когда бабушка звала его на бранч к мисс Пикок или в церковь, и это при том, что Доретт не застала ни дня, когда бы он брал кожаный портфель и уходил в офис. Или в лабораторию. Или еще куда-нибудь, куда ходят работающие люди. Все это объяснялось тем, что мистер Эванс давно вышел на пенсию, но «работы» у него всегда оставалось много.       Мысли снова вернулись к Дурслям. Картина складывалась крайне неприятная: недаром ведь дядя Вернон остался в своем Литл-Уингинге, а тетушка и Дадли прыгнули в поезд именно в эту пятницу. За пятницей следовали выходные, а за выходными… если бы ей не влетело за сквернословие, Доретт бы чертыхнулась. Дурсли собираются поселиться в Дувре на все пасхальные каникулы!       Столько планов, столько идей — и все полетят коту под хвост. Из-за Дурслей!       — Приятного аппетита! — сказала миссис Эванс и поставила перед Доретт тарелку с яйцами и беконом.       Но аппетита не было совсем.       После торопливого завтрака Доретт побежала в свою комнату. Нужно было подготовиться к приезду Дадли — то есть спрятать все самое ценное. Она надеялась справиться быстро, но правда состояла в том, что комната Доретт представляла собой сущий бедлам.       Большая, светлая, но заваленная огромным количеством книг, игрушек и натасканным с чердака старым хламом, в котором Доретт надеялась найти что-то такое, что подойдет под реквизит для школьного спектакля — не какой-нибудь детской ерунды, а постановки «Таинственного сада», над сценарием которой она трудилась долгие два месяца. Вообще-то, раз или два в месяц миссис Эванс пыталась привести комнату в божеский вид, но уже через день все возвращалось на круги своя, ведь Доретт так любила заниматься сразу несколькими вещами: например, рисованием, изучением маршрута Христофора Колумба и строительством новой модели корабля.       Нет, тут точно быстро не управиться. Казалось бы, план был прост и невероятно продуман: получше спрятать самое ценное и дорогое сердцу, а остальное послужит приманкой для Дадли и отвлечет его внимание. Но дорого было все, и Доретт провозилась долго: прятала в шкафу за одеждой совершенно новый конструктор и толстую энциклопедию про джунгли, в которой были красочные картинки и подвижные элементы, засовывала под матрас выпуски «Утиных историй», «Подростков мутантов ниндзя черепашек», «Бобо» и «Микки Мауса», а в коробки со старыми книгами, которые собирали, чтобы отнести в библиотеку — любимый набор карандашей, кубик рубика и впечатляющую коллекцию йо-йо, которая бы совершенно точно не пережила ни мгновения рядом с Дадли.       И зачем только Дурслям нужно было приезжать в Дувр? Им ведь никогда не нравилось здесь ничего: ни поезд, на котором они ехали, ни станция, на которую приезжали, ни люди, которые здесь живут, ни морской воздух, который пахнет рыбой. А какой еще должен быть воздух в портовом городке, скажите на милость? Где-где, а в Дувре Литтл-Уингингом и не пахнет. Это-то, наверное, и раздражает Дурслей больше всего.       — Бэйлай уже два раза звонила, — в комнату заглянула миссис Эванс. — Сказала, что уже выходит навстречу тебе и просила поторопиться.       Бэйлай! Из-за Дурслей она совсем забыла про их встречу!       Доретт с сомнением оглядела комнату. Все еще беспорядок, но сокровища надежно укрыты, а тайные места знает только она… ладно уж, сойдет. Нужно поторопиться, иначе ничего путного из затеи отвести Бэйлай в порт и научить добывать иностранные богатства не выйдет. В отличие от тетушки и кузена, индийские корабли не останутся в Дувре до конца пасхальных каникул.       — Я оставила мелочь внизу, угости подругу лимонадом, — сказала миссис Эванс, а затем исчезла также бесшумно, как и появилась. Интересно, бабушка сама догадалась, куда нужно поторопиться Доретт, или это Бэйлай ей все рассказала?       Доретт выгребла из копилки скопленные карманные, натянула носки, собрала волосы в хвост и собиралась уже выходить, когда на глаза попались сказки Барда Бидля. На всякий случай Доретт засунула их в коробку. Нельзя было оставлять книгу на виду — дурацкие или нет, но сказки оставались единственным, что осталось от папы.

***

      Дувр стоял на белоснежных меловых скалах. Они уже многие века служили знаком для мореходов — берега Туманного Альбиона близко. Город был маленьким, всего двадцать тысяч человек, что по меркам Лондона — крошечный игрушечный домик, и ориентироваться в нём было проще некуда: слева величественный старинный замок, который едва виднелся в густом тумане где-то на вершине горы, справа — море и порт с великим множеством надменно наглых, откормленных до неприличия чаек.       Доретт обожала дорогу к порту: сначала вниз по улочкам, заставленных домами, затем — по набережной, слушая звук круглой крупной гальки под ногами и шум прибоя. Иногда она с ветром неслась меж домиками к морю на велосипеде, крутя педали изо всех сил, а затем неспешно тащила железного друга вдоль берега, щурясь от сияющих в лучах солнца кораблей.       — Однажды и я поплыву куда-нибудь на таком, — сказала она Бэйлай, когда из-за деревьев и кустов показались несколько черно-красных балкеров* с возвышающимися вверх кранами.       Бэйлай Де Вилье появилась в Дувре всего два года назад, когда ее отцу предложили повышение по службе. Мистер Де Вилье был главным в местном отделении полиции, но Бэйлай называла его не полицейским, а шерифом, потому что он часто носил значок шерифа под формой. Конечно, это был секрет, который девочки очень сильно берегли и никому-никому не рассказывали, ведь мистер Де Вилье был очень уважаемым человеком в Дувре. Мистеру и миссис Эванс их семья очень понравилась. Более того, миссис Де Вилье тоже была домохозяйкой, и у них с бабушкой оказались общие интересы.       Доретт нашла Бэйлай очень интересной. Во-первых, она, как и многие моряки, а Доретт мечтала стать моряком, много путешествовала, но не на кораблях, а на самолетах и поездах. Бэйлай знала огромное количество вещей и каждый день учила новое слово из словаря. Вообще-то Доретт тоже учила, но часто слова выветривались из головы через неделю или месяц, и она не умела говорить также красиво и важно, как говорила Бэйлай.       Во-вторых, Бэйлай хорошо училась, но при этом не была скучной заучкой, которая все время проводила за домашним заданием и дополнительным чтением. Она всегда соглашалась на всякие авантюры Доретт, никогда и ни за что не оставляя ее в беде. Однажды они едва не утонули, и тогда им пришлось тайком пробираться в дом мистера и миссис Де Вилье, чтобы переодеться в чистую одежду. В тот вечер Доретт пришлось наврать бабушке, что они с Бэйлай на время поменялись одеждой, хотя она совсем не любила такие вещи, какие носила подруга. Из-за этого бабушка подумала, что ей теперь нравятся рюши, и Доретт пришлось надеть на Рождественский праздничный обед ужасное розовое платье, в котором больше походила на клоуна, чем на принцессу.       — Что они привезли, как думаешь? — Бэйлай скользила на мокрой гальке в своих замшевых сапожках, так что Доретт приходилось придерживать ее за рукав. — Ох, мне стоило тоже надеть резинки!       Резинками они в шутку называли резиновую обувь, которая была у всех жителей Дувра — высокие сапоги выше колена, в которых было очень неудобно, но зато сухо.       — Сахар, наверное, — предположила Доретт. — Они всегда привозят сахар и крупы.       — Может быть инжир? — мечтательно протянула Бэйлай. — Или изюм? Как думаешь, нас пустят внутрь? Ну, если мы что-нибудь купим или вроде того?       Бэйлай часто размышляла о разных вещах вслух, даже когда находилась одна. Поначалу Доретт часто представляла себе, как странно выглядела бы девочка, разгуливающая по улицам Дувра и разговаривающая сама с собой. Хорошо, что Бэйлай была дочкой мистера Де Вилье, и все это знали, иначе бы она точно загремела в лечебницу.       Лечебница находилась при дуврском монастыре, и там лежали люди с расстройствами психики. Однажды Доретт видела, как молодого молочника Чарльза Уолша прямо посреди улицы схватил приступ: он будто бы озверел, его били конвульсии, и руки его дергались так неестественно и страшно, что ей пришлось закрыть глаза. Это было года три или четыре назад, и Чарльза больше никто не видел, кроме монашек, конечно, которые заботились о нем.       — Как вкусно пахнет! — восхитилась Бэйлай.       Доретт с наслаждением вдохнула пряный запах:       — Специи!       А затем они ускорились и почти перешли на бег.       Краны медленно выгружали деревянные ящики на специальные машины, а машины, пыхтя и посвистывая увозили их вдоль порта к большим разноцветным амбарам. Среди кучи рабочих и торговцев, которые спешили предложить мореходам обмен или выгодную покупку, ходили матросы. Их было много — тридцать, а может быть даже сорок или ещё больше. Некоторые из них курили, и дым от их сигарет вздымался в воздух, извиваясь в причудливых узорах.       — Отличный тартан** прямиком из Эдинбурга! Палантин — лучший подарок для супруги и матери!       — Горячее! Суп с фрикадельками! Кофе! Пирожки! Горячее! Суп…       — Килт по вашим параметрам — быстро и недорого! Удивите родных и близких шотландским колоритом!       — Свежий хлеб! Прямо из пекарни — вам в руки!       То, что надо. Доретт потянула Бэйлай за рукав и повела её к передвижному прилавку, за которым стояла грузная краснощекая женщина с седыми волосами. На клеенке с потертым узором были разложены буханки — красивые, подрумяненные, ароматные. Доретт вытащила из кармана сумку.       — Сколько стоит? — Доретт ткнула пальцем в сторону батонов.       — Десять пенсов, — отозвалась продавщица и шмыгнула носом.       Доретт нашла в кармане две монетки и отдала продавщице, забрала два батона, и они с Бэйлай, попрощавшись, двинулись дальше. Они шли мимо одинаковых передвижных прилавков, заставленных разными товарами, глазели на матросов и на машины с огромными деревянными ящиками. От пряного запаха специй кружилась голова.       — Зачем два?       — Один нам, второй — обменять, — просто ответила ей Доретт. — У матросов часто нет наших денег, в море ведь нет банка. Что-то им может и меняют — на корабле или местные, но дедушка говорит, что курсы у них грабительские.       Она высматривала среди многочисленного числа матросов такого, какой мог бы подойти для сделки.       — Вон там!       — Где? — Бэйлай никак не могла разглядеть, на кого указывает Доретт.       — У палатки с фруктами, — Доретт ускорила шаг. — Видишь, он считает деньги? Кажется, ему не хватает. Мы можем купить что-нибудь у него или добавить на фрукты, а он нам что-нибудь даст. Наверняка у него есть что-нибудь интересненькое.       Около палатки действительно стоял молодой человек. Высокий, широкий в плечах, обросший щетиной и с очень густыми насупленными бровями. Он перебирал на ладони монеты, поглядывая на яблоки и апельсины, затем снова и снова пересчитывал деньги и шарился по карманам в поисках мелочи. Продавец — старичок с козлиной бородкой — слащаво заливал о наипрекраснейшем вкусе своих фруктов, об их сочности и аромате, но матрос все никак не мог отыскать пенсы.       — Здравствуйте! — звонко поздоровалась Доретт, сбив с толку и продавца, и матроса. — Вам помочь?       — Идите отсюда, — зло плюнул старичок. — Не мешайте работягам, приставучие попрошайки!       Он махнул рукой и полез под прилавок за длинной палкой, которой обычно продавцы гоняли мелких воришек или приютских из ближайшей деревушки. Бэйлай прямо отскочила от палатки, утягивая за собой Доретт.       — Мы не попрошайничать! — воскликнула она.       — Мы меняться! — продолжила Доретт, обращаясь к матросу.       — Я сказал, идите отсюдова! — старичок злился все сильнее. Он копошился под прилавком, да с такой яростью, что несколько яблок упали на землю и, треснув, покатились по земле.       — У меня ничего нет, — хмыкнул матрос. — Только чай.       — Индийский? — спросила Доретт в спешке, поглядывая в сторону продавца.       Матрос кивнул. Он проводил взглядом яблоки, которые оставили за собой влажный след, а затем снова глянул на девочек. Кажется, он размышлял о том, не являются ли они местными воришками, которые обдерут его не только на чай, но и на те небольшие гроши, которые у него имеются.       — Индийский! — с восхищением повторила Бэйлай из-за плеча Доретт, глаза у нее так и светились. — Надо брать!       — Пятнадцать пенсов и хлеб, — выдвинула предложение Доретт.       Она показала хлеб в сумке, а Бэйлай — три круглых пенса. Эта цена устроила матроса, потому что он наклонился и достал из высоких ботинок бумажный пакетик размером со свою ладонь. Когда обмен был совершен, Доретт и Бэйлай быстренько отошли подальше от палатки и старичка с длинной палкой, который кричал им в спину всякие неприятные слова.       — Хам! — возмутилась Бэйлай. — Без тебя я бы ни за что не осталась рядом с таким… с таким…       — Они только кричат громко, — ответила Доретт. — А бегают медленно.       Бэйлай рассмеялась и оглянулась через плечо. Издалека старик выглядел совершенно безобидно, если не сказать, что жалко. Он перестал ругаться, и теперь снова нахваливал свои яблоки, но уже другому матросу.       — Сколько там? — спросила Бэйлай, видимо, вспомнив о добыче. — Поделим пополам?       — Унций десять, — задумчиво взвесив пакет, предположила Доретт.       — В Лондоне за унцию берут пять пенсов, — восхитилась Бэйлай, конечно, подсчитав в уме выгоду.       Доретт закинула пакетик с чаем в сумку.       — Отличное начало. Пойдем, найдем что-нибудь еще. Только сначала перекусим, пока хлеб теплый.       — Главное, чтобы мы успели, — Бэйлай боязливо посмотрела на тучи, идущие со стороны моря. — Низкие. Опять будет ливень.

***

      К моменту, когда машина мистера Эванса остановилась у подъездной дорожки, дождь и ветер на улице стихли, а в воздухе появился рыбный запах: в сильные дожди рыба выпрыгивает на берег Дувра, и местные собирают ее, пока свежая.       Миссис Эванс заканчивала накрывать на стол, а Доретт еще раз проверяла, все ли важное она спрятала и заперла от цепких и толстых ручонок Дадли, когда входная дверь открылась и в дом вошли несколько человек.       — А вот и мы! — громко объявил мистер Эванс, стряхивая с себя куртку.       — О-о-о, моя милая, наконец-то вы приехали! — с восторгом воскликнула миссис Эванс.       Спускаясь по лестнице, Доретт увидела, как тетушка Петуния обнимает мать — мимолетно касается ладонями ее плечей и изображает поцелуй в щеку, не касаясь кожи напомаженными губами.       — Здравствуйте, — Доретт перепрыгнула через последние две ступеньки и подхватила пальто тетушки. — Привет, Дадли.       — Добрый вечер, — произнесла тетушка.       Она едва ли смотрела на Доретт дольше пары секунд, но даже этого хватило, чтобы ее рот сжался в узкую полоску. Недовольна, догадалась Доретт. Конечно, на фоне прилизанного Дадли с идеально отглаженными стрелками на брюках, она выглядела неряхой. Но ведь она не была такой! Внезапный порыв, желание доказать тетушке, что она не хуже ее сыночка, настиг Доретт, и она судорожно одернула футболку и пригладила волосы свободной рукой. Но тетушка Петуния уже не смотрела — щебетала о том, что поезд опоздал на двадцать три минуты. Только Дадли насмешливо хмыкнул, и бросил ей свою куртку.       Надо было убираться, да поскорее. Ее минута — или секунда? — славы прошла, и теперь Доретт не должна была мешаться под ногами, иначе рисковала заслужить еще больше упреков от Дурслей. Она не успела сделать и пары шагов в сторону гардеробной, как входная дверь снова открылась, и в дом вошел еще один человек.       — Эти идиотские чемоданы придумали какие-то идиоты! Эй, девчонка, возьми мой плащ.       Доретт обернулась, и тут же сверху на пальто тетушки и куртку Дадли упало тяжеленное пальто дяди Вернона. Оно было таким огромным, что походило на использованный парашют. Дядя поставил чемодан к стене и скинул с себя мокрые ботинки. Миссис Эванс тут же предложила гостям тапочки.       Тетушка Петуния, Дадли, дядя Вернон — все они были здесь. В Дувре. Самый худший исход событий.       После приветствий и обмена любезностями вся семья собралась на кухне, за большим круглым столом. Миссис Эванс постаралась на славу: запекла картошку, нарезала несколько видов салатов на любой вкус, приготовила вкуснейшую курицу, а на десерт — шоколадный торт с разноцветной посыпкой. Мистер Эванс поставил в центр стола две бутылки с алкоголем — коньяк для мужчин и вино для женщин. Доретт и Дадли налили по большому стакану сока.       — Как сегодня дела в порту? — поинтересовался мистер Эванс у Доретт. — Были удачные сделки?       — Выторговала девять с половиной унций нилгири***, разделила пополам с Бэй, — довольно сказала Доретт. — А ещё я чистила ботинки матросов, а Бэйлай защивала брюки — ты ведь не знаешь, но она очень искусно шьет. Ей подарили статуэтку Ганеши, а потом нас пустили посмотреть корабль изнутри.       — Удачный улов! — похвалил мистер Эванс.       Дурсли прямо-таки надулись от негодования.       — Не понимаю, зачем вы поощряете попрошайничество у девчонки, — возмутился дядя Вернон.       — Я не попрошайничаю! — вступилась Доретт. — Я покупаю сувениры и другие товары, либо обмениваю их.       Дядя Вернон хрюкнул, сурово посмотрев на Доретт.       — Бесполезный хлам.       — Поезд задержался на двадцать пять минут из-за ремонтных работ, — опять завела тетушка Петуния, перебивая Доретт и не давая ей вставить слово. — Дадли промок, нам пришлось переодевать его прямо в купе, я так боялась, что он заболеет. А эта антисанитария…       — В эту дыру не доберешься без приключений, я вот как скажу, — поддакнул дядя Вернон. — У нас в купе не работала дверь, все время открывалась. Пришлось подвязывать ее шнурком. Совершенно безалаберные люди, как такие поезда вообще можно пускать на маршрут! Отдали чертову прорву денег за комфортабельные места, а в итоге как будто ехали в телеге с навозом.       Миссис Эванс сконфуженно улыбнулась, будто бы за поломками в поезде не досмотрела она, промокнула губы салфеткой и попыталась вывести диалог в новое, более дружелюбное русло:       — А как в школе дела, Дадли? Нравится учиться?       — Нет, — ответил Дадли, и Доретт увидела у него во рту плохо пережеванную кашу, которая, очевидно, в лучшее время была курицей. — Там одна ерунда.       — Что ж… — миссис Эванс выглядела немного растерянной, потому что Дадли перестал обращать на нее внимание и снова уткнулся в тарелку. — Еще вина, Петуния?       Тетушка Петуния казалась спичкой на фоне толстого дядя Вернона. Она помотала головой, чудом державшийся на длинной шее, и сложила столовые приборы на тарелке.       — Школьная программа так испортилась, — с огорчением вздохнула она. — Дадли задают на дом столько всего, что он совершенно не успевает отдыхать. В наше время мы учились в школе, а не дома.       — Странно, — мистер Эванс плеснул себе в бокал коньяка. — В школе у Доретт все в порядке. Ничего необычного и сложного, все в меру способностей.       Доретт посмотрела на Дадли, который наложил себе в тарелку еды больше, чем его родители вместе взятые. Любой нормальный человек лопнул бы от такой порции, а Дадли все ел и ел, жевал и жевал, и запивал соком. Ничего удивительного в том, что он по формам похож на слона.       — Не каждому хочется полжизни провести за учебниками, папа, — возразила тетушка. — Дадли — очень активный мальчик, и ему сложно сидеть за одним и тем же занятием долгое время.       — Я вообще не понимаю надобности половины предметов. Ну зачем ему история, если он ей не интересуется? — встрял дядя Вернон. — История Рима, ну вот зачем она ему? Он же не в Риме живет, да и историком никогда не будет. Я считаю, что нужно быть профессионалом в своем деле, а все остальное — как получится. Жду не дождусь, когда Дадли поступит в Вонингс, там из мальчишек воспитывают настоящих мужчин!       Доретт едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Сам дядя Вернон тоже учился в Вонингс и постоянно говорил об этом, будто бы это должно было возвысить его среди присутствующих, но в его случае обучение было напрасным. Никаким настоящим мужчиной он, конечно, не был. Если его чему-то и научили в его супер-пупер-дупер крутой школе, так это тому, как быть омерзительным и рассказывать самые несмешные анекдоты на свете.       — И чем же ты увлекаешься, Дадли? — миссис Эванс подвинула к дочери салат, который тут же перехватил мальчик. — У тебя есть хобби?       — Он любит спорт, — быстро ответила тетушка.       Доретт чуть не подавилась куском курицы.       — После школы часто остаётся погонять мяч с мальчишками. Я, конечно, против, потому что это слишком травмоопасно, но у него талант. Так все говорят.       — Ты играешь в школьной команде? — оживился мистер Эванс. — Доретт играет в футбол. Может быть, вы читали в газетах: дуврская команда завоевала Молодежный кубок Англии на чемпионате среди начальных. Сокрушительная победа! В таких погодных условиях, против устоявшихся чемпионов…       — Нет, — перебил его Дадли.       — Он просто играет в мяч, очень хороший спорт, — снова вклинился дядя Вернон. — Мне тут рассказали один анекдот…       И пока дядя Вернон пытался шутить, тетя Петуния старалась не смотреть на племянницу, которая, очевидно, раздражала ее всем своим существом, Дадли поглощал все больше и больше еды, а коньяка становилось все меньше, Доретт мечтала поскорее закончить этот ужин, но терпела до последнего, потому что с самого обеда желала отведать великолепный шоколадный торт бабули.       Только тогда, когда торт наконец был съеден, а весь разговор превратился в монолог дяди Вернона про его великолепные дрели, Доретт поблагодарила дедушку с бабушкой за вкусный ужин, пожелала всем спокойной ночи и отправилась в свою комнату.       — Я постелю вам в гостевой комнате, а Дадли ляжет в своей спальне, — услышала Доретт, выходя из кухни. — Я приготовила вам постельное белье и…       — Не беспокойся, мамочка, я взяла свое постельное белье. Ты же знаешь: у Дадли чувствительная кожа.       Доретт тихо прыснула и побежала вверх по ступеням. Толстая шкура Дадли вряд ли покроется раздражениями, даже если он будет спать на наждачной бумаге. Но тетушка Петуния, ослепленная любовью к сыну, не замечала, что этот самый сын совсем скоро перерастет ее саму, а затем и дядю Вернона, и будет расти, пока не перестанет помещаться в дверные проемы. Но и тогда тетушка просто велит снести все стены в доме, чтобы Дадли продолжал толстеть, пожирая все, пока однажды еды во всем Литл-Уингинге не хватит, чтобы накормить его, и тогда он сожрет тетушку, оставив от нее одни косточки.       Время на часах давно перевалило за полночь, когда капризы Дадли сменились храпом дяди Вернона, и Доретт, накрывшись с головой, чтобы не слышать этого, задремала беспокойным сном.       Так и поселились Дурсли на Найтс Темпларс, в доме, где были счастливы три человека.