Декамерон

      Пасхальные каникулы только-только начались, но Доретт уже знала — они станут самыми отвратительными, самыми ужасными в ее жизни.       И в этом, конечно, были виноваты Дурсли. С того самого момента, как пятничным утром весть об их прибытии застала Доретт врасплох, все уже было ясно, и ее судьба была предрешена. Вот уже целых три дня она собирала волосы в косички, следила, чтобы под ногтями не было грязи, пользовалась ножом, сидела прямо и пропускала любимые мультики. Доретт делала и кучу других бесполезных и скучных вещей, о которых ее шепотом просила бабушка, и ради бабушки она была готова делать их хоть до конца жизни, тем более, что жизнь, в которой нет мультиков и нельзя гонять мяч, была бы очень коротка, но где-то внутри нее сидел червячок, нашептывающий, что все их совместные усилия бесполезны, и им ни за что не заслужить расположения тетушки Петунии.       Каждый вечер Доретт, лежа в кровати, убеждала себя, что ей никакого дела нет до немого упрека в глазах тетушки и гнусных замечаний дяди Вернона, что они вовсе не ранят ее, и что ей, в общем-то, абсолютно все равно, но утром, просыпаясь, она шла умываться и следила, чтобы на лице не оставалось зубной пасты, долго расчесывала и заплетала волосы, цепляя на голову дюжину заколок, чтобы нигде не торчало, а за завтраком пользовалась ножом, неумело скобля им по тарелке, и от этого звука уши вяли.       На самом деле Доретт, конечно, было обидно. Она мечтала, чтобы дядя Вернон, отпуская очередную колкость, откусил и проглотил свой язык. Чтобы Дадли, все время поддакивающий и поддерживающий отца, свалился с лестницы и проломил пол, навсегда застряв в дыре между досками. И чтобы тетушка Петуния, которая была слишком занята материнскими обязанностями, раздулась как жаба от всей той злобы, которая скрывалась в ее сжатых в тонкую ниточку напомаженных губах.       Чего-чего, а злобы в Дурслях хватало. И Доретт ни о чем другом не могла думать, кроме как о том, чтобы они эту свою злобу сами хлебнули сполна.       — Твоя тетя немного обижена на твою бабушку, — объяснил дедушка. — Она считает, что бабушка была не очень хорошей мамой.       Он теперь почти все время проводил в гараже и мастерил разные полезные штуки для дома. Начал даже проектировать качели, и Доретт вытрясла из него обещание, что он ни за что не поставит их, пока Дадли здесь.       — Но бабушка самая лучшая! — возразила Доретт, взволнованно крутя в руках ржавый болт.       — Я тоже так считаю, — дедушка подмигнул. — Но не все такие же умные, как мы с тобой.       Доретт только дернула плечом. Что-то в дедушкиных словах не давало ей покоя, зудело, не укладывалось в голове, ускользало из поля зрения, и она никак не могла взять в толк, что именно.       — Отношения между взрослыми — сложная штука, — пришел на помощь мистер Эванс. — Не стремись в этом разобраться раньше времени, иначе рискуешь стать похожей на дядю Вернона.       — Вряд ли он вообще хоть в чем-то разбирается, — сказала Доретт, и тут же ей стало смешно. — Разве что в дрелях.       — И в анекдотах.       И оба расхохотались.       Утро среды началось с невероятно бездарного театрального бенефиса. После завтрака Дадли обнаружил, что старенький телевизор в гостиной не ловит ITV, а это могло значить только одно — он пропустит утренний повтор «Шоу Бенни Хилла». Это привело Дадли в ярость, и он начал вопить, что никогда, никогда еще не пропускал ни одного выпуска его любимого шоу, и теперь, когда объявили, что проект закрывают, пропустить один из последний выпусков было для него ударом ниже пояса.       Не обращая внимания на уговоры матери, Дадли выл, что все его друзья посмотрят выпуск и будут с жаром обсуждать его между собой, а он один не будет знать ни одной шутки, ни одной сцены, не будет знать вообще ничего, станет изгоем и с ним не будут дружить. Это, конечно, растрогало сердце матери, и тетушка Петуния, промакивая уголки глаз платком, судорожно вздыхала и пыталась приласкать, пожалеть сына, а тот брыкался и вырывался, пока не пришел раскрасневшийся, надутый дядя Вернон и не велел дать ему пульт, ведь он-то точно разберется.       Он нервно тыкал кнопки на пульте, приговаривая, что, конечно, телесигнал в Дувре «никуда не годится», и что у «любого уважающего себя англичанина уже давным давно есть спутниковое телевидение».       Миссис Эванс нервно теребила руки и щебетала рядом с Дадли:       — Давай я отрежу тебе торта? Или лучше мороженое?       А затем, не сыскав никакой реакции, — Дадли был занят тем, что скулил, глядя на настенные часы, которые показывали, что половина передачи уже прошла, — прошла к мистеру Эвансу на кухню и жалобно предложила:       — Может, тебе залезть на крышу и поправить антенну?       Но мистер Эванс продолжал сохранять невероятное спокойствие и читать газету, как будто бы ничего не произошло.       После неудачной попытки исправить положение, дядя Вернон вышел из дома, чтобы «взглянуть, что с той старой рухлядью, которую Эвансы называют антенной», и настала очередь миссис Эванс хвататься за пульт:       — Смотри, Дадли, мультик!       Доретт, сидящая за столом напротив дедушки, оторвалась от созерцания пустого листа и выглянула в гостиную через арку: по телевизору крутили «Возвращение Д’Артаньгава». Вот бы еще раз пересмотреть! Да разве Дадли оставит телевизор в покое, если Доретт попросит не переключать? Только разревется еще больше, и будет размазывать сопли по лицу до самого вечера.       А ведь когда мультик только вышел, Доретт засмотрела его до дыр. И как же тогда кипела начальная школа имени святого Варфоломея: болтали про Д’Артаньгава даже на занятиях, обменивались записками, а когда кто-то привез наклейки из Лондона и устроил на них аукцион, совсем с ума посходили и ставили свои карманные за неделю, месяц, даже полгода вперед. Доретт в аукционе не участвовала — тогда ей карманных еще не давали, да и популярность Д’Артаньгава не продержалась долго, сошла потихоньку на нет. Но в тот год миссис Эванс соорудила для нее костюм мускехаунда, и Доретт получила приз за самый лучший костюм на Хэллоуин.       Она не помнила, что именно ей подарили, но в памяти отлично сохранилось, что на следующих же выходных его сломал Дадли. А костюм ей вскоре стал мал, и они с бабушкой отправили его приютским детям. Теперь в нем наверняка щеголял кто-то помладше Доретт. Или его распустили на лоскутки.       — Никаких мультиков, нет! — в ужасе вскричала тетушка Петуния. — Немедленно переключи, если не хочешь, чтобы твой внук потерял способность к мыслительной деятельности!       На всякий случай миссис Эванс совсем выключила телевизор. Дадли надоело выть, и он переключился на тонкое, сводящее с ума жалостливое хлюпанье носом.       Дедушка выглянул из-за газеты и встретился взглядом с Доретт:       — Эй, а как у тебя со способностью к мыслительной деятельности? Не хочешь присоединиться к Дадли и повыть с ним дуэтом?       Если бы тетушка Петуния услышала это, начался бы еще один скандал, и она бы кричала, доказывая, что мультики плохо влияют на детей, что в этом нет ничего смешного и что губительный вред мультиков доказывает самое настоящее научное исследование, которое она встретила в уважаемом среди состоятельных людей журнале. Но то ли у нее уже не было сил обращать внимание на окружающих, то ли Дадли своим криком лишил ее слуха, так или иначе, тетушка Петуния ничего не услышала.       Вообще-то Доретт могла бы подойти к кому-нибудь из друзей, чтобы избежать головной боли, но ей нужно было написать письмо Пирсу. После победы в школьном матче он получил грант на обучение в какой-то супер-пупер элитной школе с пансионатом, в которой готовят первоклассных спортсменов, и его в срочном порядке туда перевели. Она надеялась, что сможет попросить дедушку отправить письмо, когда он пойдет на почту, чтобы отказаться от подписки на рыболовную газету, но в голове никак не хотели появляться нужные мысли, и лист оставался пуст. Никогда ее не покидало вдохновение в написании писем, но стоило Дурслям перешагнуть порог их дома, и все — как отрезало.       Когда торт все же победил истерику, и миссис Эванс с тетушкой Петунией сопроводили Дадли за стол и поставили перед ним самый большой кусок, на который только мог рассчитывать ребенок, Доретт скомкала бумажку и решила, что пора делать ноги:       — Я хочу пойти к Бэй.       — Я думала, они уже уехали, — миссис Эванс поставила чайник на плиту и теперь безуспешно чиркала спичкой по коробке.       — Завтра едут, — Доретт со всех сил старалась не смотреть, как тетушка Петуния сидит подле Дадли и заботливо вытирает его запачканный подбородок. — Поэтому-то мне и надо к Бэй! Я совсем забыла попросить ее, чтобы она привезла мне магнит с лягушкой из зоопарка.       Дадли тут же перестал жевать. Он тупо уставился на Доретт, явно о чем-то задумавшись — в этот момент его глаза опустели и стали похожи на стеклянные глазки плюшевых игрушек, — а затем повернулся к матери и заявил:       — Хочу в зоопарк!       Мистера Эванса аж передернуло.       — О, зайчик, конечно, завтра же поедем в зоопарк, — защебетала тетушка.       — Хочу сейчас! — взвизгнул Дадли, отталкивая от себя остатки торта. — Сейчас!       Ну нет, еще одной истерики Дадли Доретт не переживет, и если никто не успокоит его и он снова разревется, она точно врежет ему по сопливому носу. Она посмотрела на бабушку — та сделала вид, что очень занята вытиранием посуды, затем на дедушку — он уже складывал газету, чтобы удалиться для исполнения «важных взрослых обязанностей», и наконец на тетю, которая улыбалась, как безумная, и явно о чем-то судорожно думала. Наверняка выдумывала что-то такое, что не огорчит Дадли. Только вот в этом плане был один изъян — Дадли огорчало все, что противоречило тому, чего он хотел.       — Дорогой, папочка сегодня занят, но завтра…       Дадли шлепнул кулаком по столу, даже тарелка подпрыгнула.       — Се-е-ейчас! Хочу в зоопарк!       — Дадли, прекрати сейчас же! — это миссис Эванс предприняла попытку утихомирить внука.       Если даже у нее не осталось сил терпеть выходки Дадли, то дело обстояло худо. Дадли снова захныкал.       — Мама! — шикнула на нее тетя Петуния с таким видом, будто бы случилось нечто ужасное. — Мы не разговариваем так с Дадли! Посмотри, ты ведь обидела его!       — Да я же… я…       Тетушка уже не обращала на нее внимания.       — Дадли, милый, не расстраивайся. Давай… давай спросим дедушку, не сможет ли он отвезти нас в зоопарк?       — Не хочу спрашивать! Хочу в зоопарк! — продолжал хныкать Дадли.       Тетушка что-то запричитала себе под нос, вскочила из-за стола и выбежала из кухни вдогонку за мистером Эвансом. Дадли времени зря не терял — снова бился в притворной истерике. Бабушка пыталась что-то втолковать ему, но выглядела совершенно сбитой с толку.       Доретт взглянула на часы. Стрелка медленно ползла к половине одиннадцатого утра.

***

      Дадли своего, конечно, добился. Дедушка выехал из гаража на своем старом желтом фордике, тетушка напялила на Дадли шапку и куртку, быстро нарезала и упаковала четыре толстенных сэндвича в дорогу, хотя их было пятеро, а затем они все, в том числе и бабушка, набились в тесный махонький автомобиль и с пыхтением покатились вниз по улице, держа курс на скоростное шоссе.       Фордик кряхтел и стрекотал на поворотах, еле полз в горку и скрипел, когда Доретт, зажатая между дверью фордика и жарким туловом Дадли, пыталась усесться поудобнее, а за окном летели и летели пейзажи. Они проехали Фолкстон и Ашворд, и наконец холмистые пейзажи сменились равниной.       Долго ехать без конфликта не смогли. На одном из поворотов Дадли больно пихнул Доретт в бок, да так сильно, что в глазах у нее засверкали звезды и дыхание перехватило.       — Подвинься!       — Я не виновата, что ты такой жирный и занимаешь половину машины! — прошипела Доретт и ударила кузена по руке.       Она бы с радостью отодвинулась, если бы могла. Но в фордике не осталось ни дюйма свободного места, разве что только если высунуться по пояс в окно.       — Мама! — жалобно протянул Дадли, шмыгая носом, но толкаться при этом не перестал. — Мама, Доретт меня ударила!       — Угомонитесь там! — строго приказал мистер Эванс, поправляя пальцем очки на большом носу.       Тут же с другой стороны от Дадли показалось рассерженное лицо тетушки Петунии:       — Прекрати избивать моего сына!       — Я сказал тихо! — грозно повторил мистер Эванс. — Иначе высажу всех прямо здесь. До ближайшей остановки пять миль: и вы пройдете их пешком!       Дадли никогда не рисковал вступать в открытый конфликт с дедушкой, потому что знал — тот никогда не станет скакать вокруг него, успокаивать и извиняться. Нет, дедушка был не такой, как мама или бабушка, и даже не такой, как папа. Дедушка являл собой непонятное, опасное существо, от которого нет ни защиты, ни оружия. И потому Дадли притих, насупившись и прижавшись теснее к матери.       Тетушка Петуния тоже замолчала, но всего на мгновение, а потом принялась гладить Дадли по плечу и что-то нашептывать ему на ухо. Бабушка, сидящая на переднем сиденье, устало терла глаза. Почему-то ее Доретт всегда жалела больше остальных.       Они ехали и ехали: мимо бесконечных английских лесов и полей, мимо редких заправок и придорожных забегаловок, мимо провинциальных городишек и деревень, а вдалеке, спрятанные в тумане, виднелись верхушки многоэтажных зданий. Большой город с кучей магазинов, парков и кинотеатров. Вот бы пожить в таком хотя бы немного!       Уже в Лондоне Доретт не преминула ответить своему обидчику, подгадав идеальный момент — фордик как раз перестраивался с одной полосы на другую, — и ткнула Дадли локтем прямо между ребрами. Он пискнул и подскочил, и теперь настала его очередь потирать отбитый бок. Жаловаться Дадли не решился — дедушка как раз занимался тем, что ругался на «барана, которому права выдал слепой инструктор».       А через минуту тетушка Петуния, тыча пальцем в окно, воскликнула:       — Смотри, Дадли, а вот и зоопарк!       День выдался солнечный, и зоопарк жужжал, как пчелиный улей.       Дети и взрослые беспорядочно передвигались туда-сюда, занимали очереди около тележек со сладостями и выстраивались вокруг надувных шаров, из которых продавцы, одетые в смешные костюмы, сворачивали из шариков разные фигуры и продавали «всего за пятнадцать фунтов стерлингов». Были там еще всякие палки на батарейках, которые начинали мигать под громкую мелодию, если нажать на кнопку, и разные головоломки вроде кубика Рубика, но Дадли не привлекали все эти великолепия, над которыми надо размышлять, зато он невероятно быстро нашел, где продают сладости.       И хотя на прилавке возле входа кроме мороженого был еще аппарат для сахарной ваты и даже ароматная вареная кукуруза, мистер и миссис Эванс разрешили выбрать Доретт только что-нибудь одно. Через пять минут она держала в руках огромное шоколадное мороженое с разноцветной посыпкой. Мороженое было фантастически вкусным и моментально таяло во рту, но не успела она как следует насладиться великолепием момента, как случилось еще одно событие, которое возвысило Доретт на вершину блаженства: кузен, отойдя всего на пару шагов от прилавка, споткнулся и уронил два из трех шоколадных шарика на землю, и мороженщик отказался бесплатно докладывать то, что уронил Дадли, так что тетушке пришлось еще раз отстоять очередь, успокаивая сына, а затем заплатить за еще одно целое мороженое, потому что Дадли, находясь в ярости, раскрошил рожок и третий, последний шоколадный шарик растаял в его рукам липкой жижей.       Что ж, возможно, возможно, она рано похоронила свои пасхальные каникулы, и у нее еще был шанс хорошенько развлечься, несмотря на то, что кое-кто все время старался все испортить. И Доретт, тихонько злорадствуя над неудачей Дадли, потопала к вольеру, в котором лениво чесалась горилла, подозрительно напоминая дядю Вернона, только волосы у нее были темные.

***

      У Доретт давно не было такого прекрасного утра. Она уже посмотрела, как ухаживают за своими детенышами зебры, даже сделала несколько записей в старом дедушкином блокноте, который тот отдал ей после недолгих уговоров, — пригодится для школьного сочинения на тему «Как я провела каникулы», — а вечером должно было состояться кормление львов. Доретт предвкушала просто потрясное своей кровожадностью зрелище!       Правда, на всякий случай она была настороже, и старалась держаться подальше от Дурслей, потому как видела: Дадли быстро надоедало смотреть на животных, а еще он все жалобнее намекал, что проголодался, когда они оказывались вблизи закусочной или очередной палатки с сахарной ватой и вареной кукурузой. В конечном итоге им все равно пришлось зайти на обед в ресторанчик. А когда Дадли закатил истерику из-за слишком маленькой порции, тетушка Петунья заказала ему блюдо побольше, да ещё и огромный кусок торта в утешение. Второй за сегодня, между прочим. Объедки, которые оставил Дадли, тетушка доедала сама.       После обеда они пошли в террариум. Там было темно и зябко, а за освещенными окошками ползали и скользили по камням и корягам черепахи и змеи. Некоторые из них выглядели довольно опасными, и Доретт глазела бы на них до ночи, но Дадли снова разнылся:       — Я хочу посмотреть на ядовитых кобр! Мама, пойдем смотреть на ядовитых кобр!       И им пришлось пойти дальше.       Дадли нашел самую большую в мире змею. Она сидела за самым большим и толстым стеклом, и выглядела такой длинной, что могла трижды обмотаться вокруг фордика мистера Эванса, и такой сильной, что могла бы с легкостью раздавить его в лепешку. Дадли прижался носом к стеклу и стал смотреть на блестящие коричневые кольца, покрытые прочной чешуей.       — Вот бы ее выпустить! — восторженно прогундел он, а затем посмотрел на Доретт и гаденько улыбнулся, пользуясь тем, что рядом не оказалось взрослых: — Держу пари, тебя бы она сожрала первой!       — Неа, тебя, — ответила Доретт. — Ты ведь самый жирный во всем зоопарке, а значит — самый медленный.       — Заткнись, скелетесса, — Дадли прищурил глаза.       — А если не заткнусь?       — А если не заткнешься — получишь, — и Дадли продемонстрировал ей свой пухлый кулак.       Ссора прекратилась, не успев начаться — вернулись дедушка с бабушкой и тетя Петуния, и теперь все они молча смотрели на змею.       Змея спала, свернувшись кольцами, хотя нельзя было сказать наверняка, точно ли это сон. Может, змея просто умерла от скуки. Или от презрения к тупым и доставучим людям вроде Дадли, которые целый день глазели на нее и лапали стекло грязными пальцами.       — Хочу, чтобы она проснулась!       Дадли несколько раз достаточно сильно ударил по стеклу. Ничего не произошло. Хотел было ударить еще, но мистер Эванс громко кашлянул, и это простое действие сбило спесь с Дадли.       — Мне скучно! — протянул он, а затем поплелся прочь, громко шаркая ногами.       А Доретт тут же заняла его место.       «Боа констриктор, Бразилия. Питается мелкими млекопитающими, рептилиями и птицами. Данная змея родилась и выросла в зоопарке», — прочитала она на табличке, а затем открыла свой блокнот. Доретт схематично изобразила змею и хотела переписать текст с таблички, но змея вдруг приоткрыла свои глаза-бусинки. А потом медленно, очень медленно подняла голову вровень с головой Доретт.       Доретт, выпучив глаза, смотрела на змею, а змея, не мигая, смотрела на Доретт. Под внимательным взглядом змеи ей вдруг стало не по себе, и она хотела отойти, но ноги приросли к полу. Хотела что-то сказать — но не смогла выдавить и звука.       А змея все смотрела и смотрела, мерно покачиваясь, как легкий осиновый лист на ветру, и как будто бы запоминала лицо Доретт, или, может… вспоминала его? Доретт ужасно хотелось протянуть руку, коснуться чешуйчатой кожи змеи, но это конечно, было невозможно — их разделяло толстое стекло. И все же, не в силах бороться с этим порывом, она подняла руку, с зажатой в ней карандашом, потянулась к змее, а змея качнулась в ее сторону, словно тоже жаждала прикосновения, и…       В этот самый миг кто-то оттолкнул Доретт от стекла, и она упала на бетонный пол террариума, роняя карандаш и блокнот из рук. Она наверняка разбила колени, потому что от боли у нее брызнули слезы, и глаза на мгновение застлало пеленой.       А затем она увидела Дадли. Толстого, потного, вонючего кузена Дадли. Он с яростным восторгом забарабанил по стеклу пухлыми ладошками и прямо-таки пыхтел:       — Ну-ка, давай, покажи, что ты тут делала, змеюка!       Доретт смотрела на Дадли, и все внутри у нее клокотало от бешеной злости. Мужчина, отец, не ее, конечно, а маленькой девочки в розовой юбочке, подхватил ее под руки и помог подняться, и какая-то женщина все ахала и причитала, какие нынче невоспитанные и бессовестные дети. Но Доретт было все равно.       Единственное, чего ей хотелось — так это чтобы Дадли раз и навсегда запомнил, что он жалкий, противный, жирный и никчемный урод. В груди сделалось жарко, тяжело, и какое-то незнакомое, чужое чувство сдавило ей сердце. Ударить, унизить… убить. Да, убить! Вот чего заслуживал Дадли, терроризирующий родителей, бабушку с дедушкой, ее саму. Он должен заткнуться, сгнить и сгинуть.       Раздался треск. Доретт вскинула голову на стекло террариума, и в ужасе отпрянула. По толстому стеклу бежала трещина. Дадли стоял, разинув рот, не в силах поверить в происходящее. А змея, разворачивая свои кольца, извивалась и шипела, и билась о стекло в беззвучной атаке.       Бам!       Бам!       Бам!       Кто-то вскрикнул, поднялся невероятный гул. Толпа, крича, бросилась из террариума и Дадли, словно очнувшись ото сна, завизжал и тоже кинулся прочь, по пути едва не сбив Доретт с ног.       Нет, нет. Доретт, не в силах поверить в происходящее, смотрела на змею. И змея снова смотрела на Доретт. В голове словно прояснилось. Ударить, унизить, убить? Это были не ее мысли, она не могла так подумать, это исключено. Она никогда не пожелала бы ничего такого… никому! Даже Дурслям.       Так почему же она об этом думала?..

***

      Владелец террариума был в ярости. Среди посетителей зоопарка нашлось достаточно свидетелей, которые как один твердили, что какой-то наглый толстый мальчишка со всей дури барабанил по стеклу, и конечно же это и стало причиной того, что оно треснуло. Тетушка Петуния грозилась судебным разбирательством, потому что ее Дадлика, ее крошку сыночка ложно обвинили в хулиганстве, а она, между прочим его мать, ни разу не видела, чтобы он хотя бы раз поступил плохо.       Вызвали полицию. Полисмен долго беседовал о чем-то с мистером и миссис Эванс, тетушкой Петунией и Дадли, и когда их наконец отпустили, было уже темно. Кормление львов они, конечно, пропустили. Дедушка так перенервничал, что у него разболелось сердце, и бабушка, очутившись в машине, первым же делом развела сердечные капли в стаканчике с водой.       Запахло лекарствами, и Доретт, глядя на притихших взрослых и бледного, испуганного Дадли, робко спросила:       — Как прошло?       — Меня больше не пустят в зоопарк, — всхлипнул Дадли. — Мне запретили приезжать в зоопарк!       И из его глаз покатились крупные слезы. Дадли плакал. Возможно, впервые по-настоящему.       Дядя Вернон был так разъярен, что даже говорил с трудом. Однако он находил в себе силы громко и гневно рассуждать об «идиотах, которые не могут обеспечить должную безопасность детям» и о том, что он «засудит этих болванов и засадит их на всю оставшуюся жизнь», а еще обещал, что первым же делом после возвращения домой станет то, что он лично побеседует с этим надутым индюком, владельцем террариума, и добьется, чтобы запрет на посещение зоопарка для Дадли был снят. Тетушке Петунии пришлось налить ему большую порцию бренди, и только после этого он упал в кресло и многозначительно замолк.       Многим позже, когда Дадли громко храпел в гостевой комнате, а дядюшка Вернон — в гостиной перед телевизором, Доретт спустилась вниз, чтобы налить себе молока. Лампы в коридоре и на лестнице были погашены, и дорогу к кухне освещал только неяркий свет от экрана старенького телевизора, по которому шел прогноз погоды.       — …с севера страны надвигается ураган, берегите свои зонтики…       Дядя громко всхрапнул. Так громко, что Доретт даже подскочила от испуга. Колени неприятно саднило. Вот бы поскорее забыть этот идиотский день!       Доретт уже протянула руку к двери кухни, но услышала приглушенные голоса бабушки и тетушки Петунии. Они о чем-то спорили, и судя по всему тетушка была просто в ужасе.       — Это она сделала, я уверена!       — Мы не знаем этого наверняка, — держала ответ миссис Эванс. — Я никогда не замечала ничего… такого.       — Ничего такого, мама?! — Доретт представила, как тетушка Петуния кривит губы. — Лили делала всякие странные вещи! Превращала цветы в мышей, а лягушек — в лакричные леденцы! Она подвергала опасности вас с отцом и меня, а теперь эта девчонка почти выпускает из террариума огромного удава, когда мой сын стоит рядом! И ты говоришь, что не замечала «ничего такого»?       Доретт вся обратилась в слух. Они говорили про нее? Про ее маму? Никто и никогда не говорил про ее маму!       — Нас там не было. Мы не видели, что произошло на самом деле.       — Послушай меня! Я разговаривала с Дадли. Он сказал, что толкнул ее, и что сразу же после этого чертова змеюка сошла с ума! Ты же помнишь, что делала Лили, когда злилась! Как тяжело было спрятаться от ее гнева! Как…       — Не выдумывай глупости, Петуния. Лили умерла, а ты давно уже не ребенок! Да, вы никогда не были дружны, и делали друг другу гадости, но ее гадости не были ни на йоту опаснее твоих. Лили никогда не причинила бы тебе вред. И Доретт никогда бы не причинила вред Дадли.       — Дадли чуть не сожрали!       — В самом деле, не хочешь же ты сказать, что это Доретт науськала змею.       Доретт судорожно вздохнула. Она желала причинить вред Дадли. Но как? Как она могла заставить змею напасть?       — Я давно тебе говорила, вспомни: ее опасно оставлять в нашей семье. Нужно было найти девочке другое место, отдать ее тем, кто сможет сдерживать… ее странности. И что же теперь? Мои опасения подтвердились. Девчонка ненормальная!       — Она не ненормальная! — чуть громче, чем следовало, воскликнула бабушка.       — Она опасна, — как заведенная повторяла тетя. — Для тебя, для меня, для Дадли, в конце концов! Что будет, если она снова разозлится? Я не хочу однажды услышать по новостям, что ваш дом взорвался из-за утечки газа!       — Доретт ребенок, Петуния! Всего лишь ребёнок!       Миссис Эванс очень громко поставила на тумбочку бокал, да так, что дядя Вернон заворочался в кресле и едва не скинул бутылку бренди с журнального столика. Доретт ничегошеньки не понимала. Что за бред они несут?       — Видимо, ты все еще думаешь, что вся эта магия, все это волшебство — это повод для гордости. Но я всегда думала и говорила, что это неправильно, противоестественно — быть такими, как они. Лили, Поттер, Доретт, и весь их род… все они не заслуживают того, чтобы гордиться ими!       — Лили и Джеймс погибли героями, Петунья. Они отдали жизнь за…       — Доретт?       Доретт испуганно отскочила от двери, едва не сбив с ног дедушку. Он смотрел на нее с беспокойством, и ей сразу стало понятно, что он знает, что она подслушивала, и сейчас он отчитает ее за это. Но тот лишь устало улыбнулся:       — Я засиделся допоздна за одним прекрасным романом и совершенно позабыл обо всем на свете. Там о человеке, который попал на необитаемый остров… с тобой все в порядке?       — Д-да, — кивнула Доретт. — Я хотела налить молока, но бабушка с тетей ругаются.       — Тогда не стоит им мешать. Пойдем в кровать.       Он мягко коснулся ее плеча и легонько подтолкнул к лестнице. Они поднимались молча, задумавшись каждый о чем-то своем, и словно бы оба не знали, как начать разговор.       — Дедушка? — неуверенно начала Доретт, сомневаясь, на самом ли деле услышала то, что услышала.       — Да?       — Тетя Петуния сказала, что я могу быть опасной для вас. Почему?       Мистер Эванс помолчал несколько секунд, раздумывая над ответом, а затем тихонечко ответил:       — Потому что у твоей тети очень богатая фантазия.       — Но тетя сказала, что мама…       — Петуния была в обиде на свою сестру, твою маму, когда она погибла, — перебил ее дедушка. — Думается мне, теперь она испытывает вину перед ней, и боль утраты, которая есть в каждом из нас, гложет ее чуточку сильней.       — Из-за обиды?       — Такое случается, если мы недостаточно тепло относимся к своим близким, не принимаем их такими, какими они есть. Полезай в постель. Уже поздно.       Мистер Эванс накрыл девочку теплым одеялом, выключил ночник и направился к выходу из комнаты, и у Доретт не хватило смелости задать самый главный вопрос.       Была ли ее мама волшебницей?       И если да, то что это все вообще значит?