Декамерон

      — Так, посмотрим, — миссис Пендинг положила конверт на весы, поправила очки на носу и внимательно взглянула на стрелку, вяло спрыгнувшую с нуля: — половина унции. А это у нас…       И принялась вбивать цифры в калькулятор.       Доретт стояла, переминаясь с ноги на ногу, и оглядывалась. Почтовое отделение Дувра являла собой пахнущую стариной маленькую комнатушку с окрашенным в синий прилавком, за которым восседала миссис Пендинг — приземистая полная дама с большим ртом. Единственное окно залеплено белой матовой пленкой и зарешечено, так что несмотря на то, что оно было высокое, арочное, обложенное замковым камнем, свет внутрь проникал тусклый, и изнутри было ни за что не разглядеть, что там делает на улице.       — Так-так, — миссис Пендинг прищурилась. — Письмо для мистера Пирса Бойда, полунции, отправление вторым классом… с тебя восемнадцать пенсов, деточка!       Доретт полезла в карман.       — А не тот ли это мальчишка с соседней улицы?       — Он теперь здесь не живет, — Доретт вытащила и отсчитала монеты. — Его же перевели в…       — Точно-точно! — воскликнула миссис Пендинг. — Теперь-то я вспомнила! Вечно бегал со своим мячом. Чуть окно мне не разбил! Ох, и получил же он от своей бабки, — миссис Пендинг перевеселись через прилавок и доверительно прошептала: — Она у него сущая ведьма, я тебе вот как скажу! А теперь-то он куда делся?       — Я же говорю, его перевели в…       — Хороший он парень, этот Пирс, но очень уж активный! — миссис Пендинг забрала монеты, отсчитала сдачу и сняла очки. — Ну, деточка, хорошего дня. Передавай привет бабушке!       И Доретт выскочила за дверь.       Ветер на улице завывал только так! Свистел, сносил с места мусорные баки, едва не сорвал с головы шапку. Доретт получше укуталась в старую рыбацкую куртку и глянула на небо: хмурое, затянутое пушистыми тучами, и темно так, будто бы уже закат был. И даже отсюда слышно, как море волнуется, бьется о скалистые хребты суши, шумит — точно шторм будет, тут и гадалкой быть не нужно.       Местные уже приготовились. Окна плотно закрыты деревянными ставнями: стекло ведь и разбиться может, дерево как-то надежнее. На улице — ни одной живой души — ни людей, ни птиц, одна только Доретт стоит у обшарпанной двери, оглядываясь по сторонам. Надо поторопиться.       — Эй, иди сюда!       Доретт обернулась. Из-за угла выглянул светловолосый мальчишка, укутанный в куртку и шарф. Лукас! Он помахал ей рукой в яркой красной перчатке и тут же спрятался обратно. Доретт перепрыгнула через две ступеньки, глухо приземлилась на мостовую и побежала за ним.       Лукас Кальваканти был обязан своей сложной фамилией итальянскому прадеду, бежавшему от жестокости войны сначала в Швейцарию, а затем — в Англию. Он служил подмастерье то ли у сапожника, то ли у пекаря, — здесь след его на время теряется, — и как-то сумел скопить денег и обзавестись семьей. Прадед осел в Дувре, открыл свое дело, сколотил состояние, и семейство Кальваканти раздобрело. Они были пышны и румяны, все до одного, и Лукас, конечно, тоже был таким же пухлощеким и мягким, как и его бабушка, мама и четыре двоюродные тетки-француженки.       — Пойдем скорее, пока нас не унесло в море! — прокричал Лукас, шмыгнув раскрасневшимся носом. Хоть они и были рядом, но услышать что-то кроме ветра было сложно. — Бабушка будет волноваться!       И они снова побежали. От почты до дома Лукаса — пара минут перебежек из одного укромного места в другое, но Доретт промерзла от макушки до самых пяток и была бесконечно рада оказаться внутри дома. Дом большой, двухэтажный, наполненный старинными книгами, иконами и умопомрачительным запахом пирожков. Это все бабуля Кальваканти и ее выпечка — всегда свежая, только-только вытащенная из духовки.       — Ну вот, — она поставила на стол три чашки с горячим чаем. — Угости чем-нибудь подружек, Лукас. А я пойду позвоню, скажу, что Доретт у нас.       Не прошло и минуты, как в кухню прошмыгнула Бэйлай.       — Меня папа привез! — она плюхнулась за стол и схватилась руками за чашку. — Ну и холодрыга! У меня все-все косточки промерзли, клянусь!       — Бабушка разрешила остаться, пока погода не уляжется, — Лукас по-хозяйски складывал пирожки в красивую глиняную тарелку. — Вы будете с яблоками или с вишней? Ай, ладно, возьму все.       Доретт отхлебнула чая, и внутри растеклось тепло. Ветер все выл и выл, и было видно, как за окном качается туда-сюда живая изгородь.       Конец учебного года выдался очень сложным. Приближался день, когда Доретт, Лукас и Бэйлай навсегда покинут стены начальной школы имени святого Варфоломея. Но сначала им предстояло сдать экзамены по математике, естествознанию и литературе. По мнению Бэйлай это было невыполнимо, ведь она совсем ничего не смыслила в точных науках, и Лукас твердо вознамерился сделать все возможное, чтобы и она, и Доретт перебрались хотя бы за отметку «Хорошо». Сам он, разумеется, рассчитывал на высший балл — он всегда только его и получал. Так что Лукас составил план занятий и вот уже несколько месяцев не отставал от Доретт, вылавливая ее в школьном коридоре, после тренировки по футболу или по пути в магазин, и допрашивал: правила, теоремы, доказательства, правила, теоремы, доказательства, правила…       Как будто в жизни Доретт и так не хватало того, от чего голова идет кругом!       Она, конечно, рассказала друзьям о том, что Дадли повредил стекло, что ему запретили посещать зоопарк, и что дядя Вернон был в ярости настолько, что слюной заляпал всю гостиную. Но утаила, что в ее голове были чужие мысли, что змея бросалась на Дадли, несмотря на то, что их разделяло толстое стекло, что подслушала разговор тети Петунии и бабушки, в котором ее называли опасной и ненормальной, и что она вообще не уверена, будто бы это происходило на самом деле. Ее вполне устраивала мысль, что почти все из этого ей приснилось.       — Ну все, хватит с меня! — Доретт захлопнула толстенный справочник по естествознанию. — Еще немного, и мои мозги взорвутся, и именно тебе, Лукас, придется отмывать стены и потолок!       — Тогда прочитай еще вот это, — Лукас подтолкнул к ней книгу о Робинзоне Крузо. — А потом я соберу твои мозги обратно в черепную коробочку.        Лукас недавно обзавелся брекетами и шепелявил. Но сейчас-то его хотя бы можно было понять. В первые несколько дней он говорил совсем-совсем непонятно, и ему даже приходилось общаться с помощью записок.       — Фу! — поморщилась Бэйлай. — Меня сейчас стошнит!       — Молчу, — Лукас поднял руки, признавая собственное поражение, — молчу.       — Может быть устроим перерыв? — спросила Доретт с надеждой: от уроков у нее разболелась голова. — Давайте я лучше снова расскажу вам про своего отвратительного кузена Дадли, который вместе со своими отвратительными родителями поселился в нашем доме?       — Хорошая идея, — поддержала Бэйлай, отложив в сторону энциклопедию про кошек. — Потому что теперь я тоже ненавижу твоего кузена. Когда мы были в зоопарке, террариум был закрыт, а я так хотела посмотреть на черепах!       Доретт повалилась на пол, подложив под голову книгу о Робинзоне Крузо. Говорить о Дурслях было лучше, чем говорить о математике.       — Честно говоря, иногда мне бывает жаль тетушку Петунью. Мне кажется, что дядя Вернон и Дадли ее совершенно не любят, а только требуют-требуют-требуют. Это ужасно, если подумать. Я бы ни за что не хотела такую семью! Дядюшка Вернон — тот еще персонаж. Он всегда чем-то недоволен. Все время ходит и бурчит: «Какие идиоты придумали то, какие идиоты придумали это», а если не бурчит, то говорит о дрелях.       — Почему о дрелях? — удивился Лукас.       — У него своя фирма по производству дрелей, так что он зациклен на этом, — пояснила Доретт. — Так вот, мне кажется, что на самом деле тетушка глубоко несчастна, хотя и не показывает. Но в ней из-за этого столько злости. Стоит ей посмотреть на меня — и она вся кривится, как будто ей в рот засунули кислый лимон. Дедушка сказал, что это из-за моей мамы. Но моя мама умерла, и теперь, похоже, тетя злится на меня.       «Потому что думает, что я ненормальная», — пронеслось у нее в голове, но вслух она сказала другое:       — Но их, я имею ввиду Дадли и дядю, она любит, особенно Дадли. Крутится вокруг него как юла, подтирает ему слюнки и все время сюсюкается как с младенцем.       — О Боже! — Бэйлай вытянула ноги, облокотившись о спинку кровати. — Но я видела его недавно, он же размером с кабана!       — Ага! Его отправляют в какой-то там Вонингс, — Доретт потянулась. — Я слышала кое-что про это место. Там все ходят в каких-то дурацких костюмах и лупят друг друга палками.       — Что делают? — выпучил глаза Лукас.       — Лупят друг-друга палками! Там учатся только мальчишки, и дядя Вернон говорит, что из них воспитывают настоящих мужчин. Он сам там учился, так что это у них типа семейная традиция.       Бэйлай охнула:       — Ни за что бы не отдала своего ребенка туда, где его будут лупить!       — Как в тринадцатом веке, — Лукас взял с тарелки пирожок и разломил его пополам. — Только плети не хватает.       Доретт и Лукас засмеялись. Вот было бы здорово, если бы в Вонингсе Дадли каждый день хлестали плетью! Может, он бы перестал вести себя, как баран.       — Что будете делать на летних каникулах? — спросила Бэйлай как бы между прочим, но Доретт сразу заметила, что ее разрывает от желания рассказать что-то очень важное.       — Понятия не имею, — ответила Доретт. — Это у вас жизнь кипит яркими красками, а у меня летние каникулы — это помогать бабуле во дворе и дедуле в гараже.       — Я поеду в скаутский лагерь! — похвастался Лукас. — Вообще-то меня сначала не хотели отпускать, потому что мое одиннадцатилетие выпадает как раз на смену, но мама и бабуля посоветовались, и все-таки разрешили. Подумаешь, один раз отмечу не с ними… они ведь знают, как для меня это важно.       И Лукас пустился в долгий, пространный монолог о том, как важно получить хорошее образование, и что для этого нужно быть не только отличником, но и активным, надежным социальным элементом, и что он надеется, что директор лагеря выпишет ему положительную характеристику, которую он приложит к своему делу — пухлой синей папке, куда Лукас складывал все доказательства того, что он — достойный молодой человек, у которого впереди светлое будущее. В Оксфорде, например. Или в Кембридже.       Жаль, что и Пирс не приедет на каникулы. Его новая футбольная команда прошла в юношескую лигу, и теперь на кону стояло получение гранта на новый инвентарь и форму, и все это было очень важно. По-крайней мере, так утверждал Пирс в первом и единственном письме, которое прислал.       Похоже, свой день рождения Доретт отпразднует только в компании Бэйлай.       — А нас с мамой пригласили летом во Францию! — наконец-то воскликнула Бэйлай — И папу, конечно, но он не полетит — много работы. Я так мечтаю увидеть Эйфелеву башню!       — Но ты же ее уже видела, — напомнил Лукас.       — Ты не понимаешь! Она такая… такая большая! И романти-и-ичная!       — А по мне так просто железяка, — буркнула под нос Доретт.       Пирс, Бэйлай, Лукас — все уезжают из Дувра, а она остается. Одна.       — Эй! Ты чего?       Но Доретт, уже поднявшись, рассеянно схватилась за учебник и сказала, пряча глаза, чтобы никто не заметил, что в них собрались слезы:       — Пора возвращаться к занятиям. До экзаменов осталось всего-ничего.

***

      Прошло много часов, прежде чем завывания ветра за окном поутихли. На улице стемнело, хоть глаза выколи, никакой разницы не увидишь. Море еще бушевало, и где-то издалека слышались раскатистые голоса грома. Стало совсем поздно, и Доретт с Бэйлай засобирались домой.       — У вас на улице света нету, — миссис Кальваканти заботливо повязала вокруг шеи Доретт свой шарф. — Оставалась бы ты у нас на ночь, вдруг чего случится.       — Я добегу, — Доретт шмыгнула носом. — А если ветер поднимется — спрячусь под мостом в переулке, пережду, или постучусь к соседям.       Доретт натянула на ноги резинки, кивком попрощалась с Лукасом, его мамой и достопочтенной бабулей, и вышла в непроглядную темноту улицы, где на крыльце ее поджидала Бэйлай.       — Тебя проводить? — спросила Бэйлай, когда они вышли за калитку.       — Тебе же в другую сторону.       — Ну и что? Прогуляюсь.       — Погода как раз для прогулки, — рассмеялась Доретт, поежившись. — Иди домой, Бэйлай. И позвони Лукасу, иначе бабуля Кальваканти сойдет с ума.       Бэйлай задержала задумчивый взгляд на Доретт.       — Заходи завтра ко мне, ладно? Мы с папой будем делать комод для мамы, понадобится твоя помощь в росписи, одной мне не управиться!       — Посмотрим, — коротко ответила Доретт.       Они распрощались и побежали в разные стороны. Бэйлай направо, а Доретт — налево.       «Зря я так», — подумала вдруг Доретт. Не виновата же Бэйлай в том, что ее пригласили погостить во Францию. И Лукас, конечно, тоже не виноват, что смена в скаутском лагере выпадает на конец июля. Он и свой день рождения отметит один. Нет, одернула себя Доретт. Один он не будет — только приедет, и уже через час подружится с кучей зануд.       Это Доретт будет одна.       И самое обидное — друзья даже не вспомнили об этом.       Ну и мрак! Ни один фонарь не работает, и только было слышно, как ветер треплет кроны старых деревьев. Хорошо, что Доретт знает дорогу, как свои пять пальцев, иначе впору было бы передвигаться на ощупь.       Скрипнула вдалеке качеля. Это ветер принес звук с детской площадки — Доретт слышала его сотни, если не тысячи раз, но все равно было жутко. На всякий случай обернулась, чтобы удостовериться, что сзади не притаился монстр. Нет, пусто. Да и видно плохо, даже если бы и был монстр, спрятаться в тени — раз плюнуть.       Доретт поежилась. Ветер усилился, и она припустила быстрее. Но едва преодолела полпути, как тучи на небе прорвало, и на землю обрушился ледяной ливень, мгновенно промочив Доретт насквозь.       — Черт! — простонала Доретт, нырнув в единственное укрытие, и как можно сильнее вжалась в каменную кладку моста. Дождь и здесь доставал ее, но хотя бы ноги оставались сухими.       В воздухе пахло рыбой. Доретт вся промерзла насквозь, и продолжала замерзать еще сильнее, мокрая одежда повисла на ней неподъемной ношей, а непогода все не желала уходить. Повернуть бы назад, да побежать обратно к Лукасу, только вот уже не было разницы, бежать вперед или назад — они всегда встречались около моста, потому что от него было одинаково в обе стороны, и сейчас она стояла как раз под ним. Но там хотя бы есть свет… Нет, ерунда это все. Нечего волновать взрослых почем зря: просто тьючит припозднился, сейчас угомонится, а Доретт только зазря пробегает туда-сюда просто так.       Лило, как из ведра.       — Господи! Молю тебя, будь благосклонен ко мне в нелегкий час! — тихонечко затараторила Доретт.       Так учила ее бабушка, хотя Доретт не знала, верит ли она в Бога, но когда становилось очень страшно, приятно было думать, что за нею с неба кто-то присматривает. А сейчас страшно было очень.       Домой, как же хочется домой!       Мгновение — ветер и дождь стихли, и вокруг установилась полнейшая тишина. А потом…       Доретт и сама не до конца поняла, что произошло. Где-то совсем близко ударила молния, она вскрикнула от испуга, и мощный шквал ветра все-таки сбил ее с ног, но Доретт не упала, а полетела по воздуху, подхваченная порывом. Доретт пыталась ухватиться за ветку или фонарь, но ничего не получалось, и она зажмурила глаза и закрыла лицо руками, думая только о том, что ее сейчас выбросит в море, и она утонет. Или разобьется о скалы.       Однако все закончилось так же внезапно, как и началось: Доретт выбросило из воздушного коридора, и она кубарем покатилась по асфальту, но самым удивительным было то, что она оказалась посреди темной Найтс Темплерс, прямо перед калиткой собственного дома.       «Быть не может!» — удивилась Доретт. Она вскочила на ноги и, нащупав щеколду, открыла калитку. В небе вспыхнула молния, на несколько секунд осветив улицу. Цветы в клумбах совсем прижались к земле, старый почтовый ящик покосился, но все же это действительно был ее двор.       Доретт взбежала на крыльцо, толкнула плечом дверь и ввалилась в теплую сухую прихожую. Дверь за ней с грохотом закрылась, да с таким, что со стены едва не свалилось зеркало.       Тут же из кухни выскочила бабушка, держа в руках длинную толстую свечу. Ее лицо, освещенное неярким пламенем огня, было смертельно бледным, а губы дрожали.       — Слава Богу!       Она бросилась к Доретт, принявшись срывать с нее старую рыбацкую куртку и шарф миссис Кальваканти, приговаривая, что они беспокоились, что дедушка уже хотел лезть на чердак за фонарем и отправляться на поиски, и что ей нужно было остаться ночевать у Лукаса, а затем в коридоре появился сам дедушка, и даже тетушка Петуния, и они были также бледны и также напуганы, как и бабушка.       — Слава Богу! — выдохнул дедушка.       — Ваша соседка, — недовольно высказала тетушка, — позвонила почти полчаса назад: переживала, что не углядела за тобой, и ты убежала без шапки, и была очень удивлена, когда оказалось, что ты еще не дома. Едва ли ты подумала, что твои дедушка и бабушка очень волнуются за…       — Я пряталась! — воскликнула Доретт.       Щеки обожгло от обиды. Тетушка Петуния опять отчитывает ее, хотя понятия не имеет, что ей пришлось пережить. Дождь, абсолютно темные, пустынные улицы, и… ох, и этот странный ветер.       Как же много странностей вдруг стало в ее жизни!       Ей хотелось просто оттолкнуть тетушку и убежать в свою комнату, забыться. Вот бы не помнить этих дурацких пасхальных каникул! Вот бы они были только втроем — только бабушка, дедушка и Доретт. И никаких Дурслей. Никого из них.       — От кого же ты пряталась? — насмешливо спросила тетя Петуния. — За тобой гнался преступник? Или, может быть, тигр?       — Хватит тебе, Петуния, — вступился мистер Эванс.       Но Доретт была так зла, так расстроена, что не смогла удержать язык за зубами:       — Начался ливень! Я спряталась под мостом, все ждала, пока он закончится, чтобы добежать до дома, а потом… потом… — она задыхалась от того, что говорила очень быстро, глотая звуки и даже некоторые слова, — потом ветер подул. И я оказалась здесь.       В коридоре установилась абсолютная тишина.       В голову снова полезли треснувшее стекло, змея, Дадли, застывший от ужаса, этот разговор после зоопарка. И теперь еще этот ветер. Ведь никогда, никогда не было такого, чтобы маленьких детей относило домой ветром. Только в сказке! Только…       По волшебству.       И Доретт вдруг отчетливо поняла, что ничегошеньки ей не приснилось, не почудилось, не привиделось. Что все случилось в самом деле и наяву. Она посмотрела на бабушку, которая так и замерла перед ней на коленях в луже, натекшей с мокрой одежды и резинок. На дедушку, на лице которого застыла нелепая и неподходящая улыбка. На тетушку, в серо-зеленых глазах которой раздражение снова сменилось на испуг. Она даже заметила на лестнице силуэт толстяка Дадли, явно подглядывающего за всей этой идиотской сценой.       Мир покачнулся. И тут же встал на место.       — Я же говорила! — взвизгнула тетя Петуния. — Говорила вам!       — Замолчи, Петуния! — прогремел мистер Эванс.       Бабушка дернулась, подскочила на ноги, и примирительным тоном произнесла:       — Все хорошо, что хорошо заканчивается. Пойдемте пить чай.       — Ну уж нет!       Теперь тетушка Петуния не визжала. Но она была так зла, почти в ярости, и Доретт могла поклясться, что от тетушкиного голоса у нее волосы дыбом встали.       — Нет, не-е-е-ет, я не позволю, чтобы это случилось еще раз! Дудки! Не в нашей семье! — тетушка бросилась к матери, схватила ее за руку, и уставилась во все глаза на Доретт. — Посмотри, мама! Посмотри! Девчонка такая же, как и она. Как и она! Ты же видишь, что девчонка — это наказание. Наше наказание за то, что мы должны, должны были изничтожить то, что в ней сидело, но не сделали этого, и она умерла, сгинула, а девчонку подсунули вам!       Тетушка замолчала, чтобы перевести дыхание, и после глубокого вдоха обернулась к отцу в поисках поддержки:       — Послушайте меня!       — Ты сошла с ума, Петуния, — процедил мистер Эванс. — И несешь полную ахинею.       Доретт снова посмотрела на взрослых. Она так устала и даже не была уверена, слышала ли все, что было сказано в этот вечер. Но даже того, с чем ей хватило сил разобраться, было достаточно, чтобы наконец сказать:       — Но ведь тетя права, да? Моя мама была волшебницей. И вы скрыли это от меня, потому что боялись чего-то.       Сверху скрипнула дверь и кто-то большой и высокий появился на лестнице. Конечно, это был дядя Вернон. Но Доретт не удивилась бы, даже если бы на его месте очутился Скрудж Макдак.       — Чего это вы тут разорались? Нашлась девчонка?       Щелкнуло электричество, загудел холодильник, и коридор залил яркий свет лампы. Теперь-то было отлично видно, как жалко они все выглядели.