Благими намерениями

Закончив обмен дежурными фразами и обсуждение каких-то незначительных новостей, Перлманы отключились, и они с Элио остались на линии одни. Тот мялся, явно не зная, что сказать, и Оливер, до побелевших костяшек сжав трубку, выпалил: — Я женюсь этой весной. — Но… ты ничего не говорил… — растерянно произнес Элио. Его оборванная фраза явно намекала на лето. — Все давно к этому шло, — стараясь говорить спокойно и безразлично, на ходу придумывал Оливер, потому что заготовленные заранее фразы снесло неподдельными, слышимыми даже за сотни километров эмоциями Элио. Тот явно был подавлен и ошеломлен, но пришлось продолжать: — Мы с Джиной уже давно встречаемся, и родители намекнули, что хотят внуков. — Ах, внуков… Ну что ж... Я, наверное, должен тебя поздравить. И… — голос его заметно дрогнул. Элио судорожно вздохнул и выдал на одном дыхании: — И пожелать счастья. Если это сделает тебя счастливым. — Спасибо! Ты как?.. — Но на том конце провода послышались короткие гудки. Оливер осторожно, словно хрустальную, положил трубку и зарылся руками в волосы, крепко зажмурив глаза. — Правильно, я все сделал правильно! — Чувства бунтовали, не желая подчиняться доводам разума, но он упорно твердил, откидываясь на спинку дивана: — Так будет лучше для нас обоих. Он такой молодой… Мой Элио… Выдержки и решительности хватило только на звонок. Оливер понимал, что расстроит Элио своей «новостью», но считал, что так будет лучше для них обоих. Пока остается надежда, никто из них не сможет начать новую жизнь отдельно друг от друга. Элио, конечно, проще. Его родители принимали сына и его чувства такими, какие они есть. И хотя Оливер знал, что ранит своего любимого мальчика, но, если у них не будет пути назад и шансов на совместное будущее, тот быстрее сможет переключиться на другой объект страсти. Первая любовь, безусловно, самая яркая и запоминающаяся, но, легко возникая, она и проходит легко. Минет год, может, меньше, и Элио забудет о нем. Впереди его ждет учеба, поступление, работа, новые знакомства, новые люди, новые увлечения — вся жизнь. Парни, девушки… да какая разница! Оливер понимал, что Элио с его живым умом, притягательной внешностью и живостью характера будет привлекать поклонников и поклонниц, как пламя — ночных мотыльков. И ему, взрослому мужчине, преподавателю, нет места в новой, яркой и насыщенной жизни любимого мальчишки. От этих мыслей стало еще муторнее. Оливер зарычал, чувствуя себя зверем в клетке из предрассудков и ограничений, наложенных воспитанием и обществом, вскочил и, за пару шагов преодолев расстояние до бара, выхватил оттуда бутылку виски. Искать стакан не хотелось, и он, свинтив крышку, сделал несколько крупных глотков. Пищевод обожгло, из глаз выступили слезы, но, желая заглушить отчаянье, Оливер выдохнул и влил в себя еще одну приличную порцию. Под влиянием алкоголя все здравые мысли, которые он тщательно пестовал несколько дней, смело в один момент. Захотелось вновь набрать номер Перлманов и признаться Элио, что все, сказанное ранее, — выдумка, ширма, попытка отгородиться от своих отчаянных, не поддающихся контролю чувств. Оливер на последних остатках здравого смысла шагнул к телефону и одним рывком выдрал кабель вместе с розеткой. — К черту! — рыкнул он. — Все к черту! — Затем рухнул на диван и вновь присосался к бутылке. Виски казался надежным другом. Но с ним воскресали воспоминания, которые хотелось забыть, пробуждались запретные мечты и порождались порочные желания. Оливер плавал в алкогольном угаре, не понимая, где явь, а где вымысел. Реальность и пьяный бред переплетались. В этой мешанине образов и видений он то рыдал на плече своего мальчика, то проваливался в темное небытие, где Элио все равно оставался, пусть и ускользающей тенью, то разговаривал с ним, жалуясь на жизнь и судьбу, пока, наконец, полностью не отключился. Очнулся он, лежа на диване, от стеклянного звона, раздающегося где-то рядом и взрывающего болью измученный алкоголем мозг. Оливер застонал и понял, что его сейчас вырвет. Свесившись с дивана, он содрогался в сухих спазмах, чувствуя вкус желчи и жгучую горечь во рту. Перед слезящимися глазами возник тазик, а чья-то крепкая рука придержала его за плечо, чтобы он не навернулся на пол. — Очнулся, алкоголик? — раздался сверху смутно знакомый голос, который он никак не мог идентифицировать. — И в честь чего такая шикарная пьянка в одно лицо? — М-м-м… — только и смог выстонать Оливер, откидываясь обратно на диван. Мир качался, в глазах все расплывалось, во рту скопилась жуткая горечь, в голове острой раскаленной иглой пульсировала боль, тело было вялым и неподъемным, и очень, просто до безумия, хотелось пить. — На, болезный. — Перед лицом возник стакан воды и таблетка. — Полегчает. Оливер накинулся на воду, как заблудившийся в пустыне путник, в первый момент проигнорировав лекарство. Выпив все до капли, он вздохнул с облегчением и снова застонал: сухость во рту исчезла, а вот головная боль так и не прошла. Все еще не опознанный благодетель вновь наполнил стакан и настойчиво сунул в руку таблетку. — Спасибо, — тихо выговорил Оливер и разжевал кисло-горькую пилюлю, с жадностью запивая ее водой. Несколько мгновений он лежал с закрытыми глазами, потом все же открыл их, чтобы наткнуться взглядом на парня, застывшего возле дивана. В первый момент ему померещилось, что его мечты ожили и в его комнате каким-то невероятным образом оказался Элио, но, спустя миг, когда зрение все-таки сфокусировалось, он понял, почему голос показался знакомым. У дивана стоял родной брат Джины, его гипотетической невесты, с которым, впрочем, они ладили гораздо лучше, чем с его сестрой. Собственно, они с Майком были друзьями еще до того, как Оливер начал встречаться с Джиной. Несостоявшаяся помолвка оборвала и эти отношения. — Ну что, полегчало? — с легкой усмешкой спросил Майк, усаживаясь в кресло напротив. — Немного, — приподнялся Оливер, занимая полусидячее положение. — А ты-то что тут делаешь? — Твой отец беспокоился. Ты же пропал почти на неделю. Телефон не берешь, сам не звонишь, на работе не появляешься. Вот он и набрал меня, попросил, чтобы я тебя проведал. Я попросил хозяйку открыть твою квартиру, надавив на то, что ты, может, помер уже. Нужно, кстати, пойти порадовать несчастную женщину, что трупов в ее доме не предвидится. — Подожди, — перебил Оливер, — как неделю? Я же отцу вчера звонил. Перед… — он не договорил, вспомнив, что после беседы с отцом набрался смелости и все-таки позвонил Элио, чтобы создать между ними барьер ссылаясь на вымышленную свадьбу. — Ага, вчера, как же, — хмыкнул Майк. Оливер нахмурился, посмотрел вокруг и тут же в шоке сел. — Вот черт! И это что, все я? — Ну, если ты не приглашал сюда весь свой факультет, то, вероятно, да, — издевательски усмехнулся Майк. — Скажи еще спасибо, что я пустую тару собрал. Оливер вновь выругался: комната выглядела так, словно в ней несколько дней не стихала оргия. Залитые непонятными жидкостями ковры и столик, перевернутые стулья, сорванная с петель дверца бара, на полках которого, ранее заставленных всевозможными бутылками спиртного, теперь не было ничего... Бутылки, пустые, естественно, выглядывали из стоящих у стены полупрозрачных пакетов. — Эм… — Вот тебе и "эм"! — снова усмехнулся Майк. — Не хочешь рассказать, из каких побуждений ты решил утопиться в алкоголе? И да, я бы на твоем месте сходил проверил печень. Такие пьянки здоровья не добавляют. — Да так… Навалилось что-то все, — вздохнул Оливер, прекрасно понимая, что не сможет рассказать о своих чувствах и проблемах никому из окружения. Отец тут же отправит его в психушку на принудительное лечение. Мать при этом и слова не посмеет возразить, целиком приняв сторону мужа. Друзья не поймут и станут косо смотреть. Да и не было у него после Майка настолько близких друзей, которым можно было бы излить душу. Оливеру всегда все давалось достаточно легко: внимание женщин, знания, учеба, работа. Он умел быть душой компании, при этом никого не пуская в свою душу. Потому что видел, его успешность вызывает в приятелях только зависть. Внезапно он осознал, что малейшая ошибка с его стороны может стать для него роковой. Стоит оступиться, и он останется один. Вывод удивлял... Все-таки минувшее лето и непрошеная любовь изменили Оливера, заставив взглянуть на свою жизнь и многие окружающие вещи совсем по-другому. Элио слишком отличался от всего, что было для Оливера привычно и понятно и, возможно, именно это и привлекало в нем. Многих привлекало. Люди словно заражались открытостью и искренностью его мальчика. Впрочем, после того телефонного разговора, уже не его. — Эй, ты не уснул? — окликнул Майк. — Нет, голова все еще болит, — приврал Оливер, потому что таблетка уже начала действовать. — Слушай, так я точно тут… неделю? — Ну, почти. Новый год на носу, — кивнул ему на настольный календарь Майк, — поэтому твои и забеспокоились. Ты, кстати, с телефоном-то так за что? Оливер только сейчас заметил выдранную с корнем розетку и болтающиеся вдоль стенки сорванные провода. — Эм-м… Кто его знает... — вновь отмахнулся Оливер, не желая говорить правду, потому что то, как он дергал за шнур, чтобы избежать соблазна вновь позвонить Элио, было одним из его последних воспоминаний. — Слушай, а ты… Извини, что тебе пришлось в предпраздничный день возиться со мной. — Да ладно, что мы не друзья что ли? — усмехнулся Майк, потом вдруг резко посерьезнел: — Хотя, может, и не друзья. Кто тебя поймет? Я вроде ничего такого не делал, это ты вдруг резко оборвал наше общение. — Я… — голова соображала плохо, и Оливеру трудно было подбирать слова. Но раз уж друг — бывший друг — решил о нем позаботиться, то стоило объяснить свое поведение: — Я думал, что ты обидишься на меня, из-за того, что я не сделал предложение Джине. Она ведь твоя сестра, а я… — А ты вдруг понял, что между вами не любовь, и свинтил от нее в свою Италию, — хмыкнул Майк. — Только я-то тут при чем? Кажется, наша дружба намного старше ваших с Джиной недоотношений, и я имею право знать, отчего мой лучший друг вдруг стал избегать меня и оборвал все контакты. — Прости, — Оливеру было неловко. Он понимал, что поступил по-свински, но тогда считал, что так действительно будет лучше, и лишь сейчас понял, что просто трусливо сбежал без объяснений. Точно так же, как сейчас трусливо сбегал от своей любви, отгородившись от Элио выдуманной помолвкой. — Ну, если больше ко мне никаких претензий… — Нет, прости, нужно было все-таки поговорить с тобой, но мне было так неловко. Мы с Джиной неплохо общались, но в один прекрасный момент родители спросили меня, когда мы уже поженимся. А мама так еще и добила тем, что Джина давно ждет предложения. И я… меня это напугало, если честно. Я ничего такого не планировал. Мне казалось, что всех все устраивает, но после маминых слов подумалось, что все видят в наших отношениях то же, что и она. Ну и запаниковал. — Ну ты даешь! — захохотал вдруг Майк. — Слушай, я лучше других знаю Джину. Да и тебя, как мне казалось, тоже неплохо знал. Если моя сеструха на что-то и надеялась, то это сугубо у нее в голове. Что я не мужик что ли? Кому как не мне было бы понятно твое желание нагуляться и подольше избегать появления обручального кольца на пальце? Я вот встречаюсь сейчас с Клэр. Помнишь ее? Подружка Джины, блондиночка такая. Но из-за того, что она подруга моей сестры, я не считаю себя обязанным вести ее под венец. Да и вообще сомневаюсь, что мне это нужно именно с ней. — То есть ты ее не любишь? — Да какая любовь?! О чем ты? Мне с ней удобно, да и в постели она горячая штучка. А чтобы не быть окольцованным, я всегда ношу с собой резинки. — Ты молодец! Оливер поднялся. Ему почему-то стал неприятен этот разговор. Все же проведенное у Перлманов лето очень сильно повлияло на него. И дело было не только в Элио. Его родители, которые без возражений приняли их отношения, нравы, царящие у них в семье, да и вся атмосфера сонного итальянского городишки каким-то непостижимым образом перетряхнули жизнь Оливера, заставив посмотреть на нее со стороны. Еще полгода назад, сбегая от Джины и родительских разговоров о свадьбах, детях и невестах на дачу к Перлманам, он мыслил так же, как Майк. Но сейчас, когда он по-настоящему влюбился, его одолевало одно единственное желание — постоянно находиться рядом с Элио, видеть его, слышать, чувствовать, заниматься любовью или жарким сексом, брать или отдаваться самому. И осознание того, что это невозможно и он лично приложил руку к разрыву всех связей, скручивало душу в жгуты и вызывало боль гораздо более сильную, чем похмельный синдром. — Я в душ, — буркнул он на ходу и отгородился от мира тонкой дверью ванной. И там, пустив воду и постепенно восстанавливаясь под ее бодрящими струями, наконец отпустил себя, прошептав в никуда имя, что острой занозой сидело в сердце, заставляя его кровоточить и не позволяя закрыться ране: — Элио… * * * — На сегодня все. Можете быть свободны. — Оливер отпустил студентов и, собрав свои бумаги в дипломат, спустился с кафедры. Пробираясь среди шумной толпы гомонящей молодежи, он вдруг застыл на месте, словно наткнулся на стену. Прямо по коридору, в окружении нескольких парней и девушек к нему навстречу шел Элио. Повзрослевший, вытянувшийся, с заострившимися чертами лица, лишившегося наивной детской припухлости, с отросшими волосами, по-прежнему завивающимися в буйные кудри, — Элио цвел все той же зажигательной улыбкой. Он был одет в модные джинсы и футболку, не скрывающие его стройность и даже излишнюю худобу. Оливер не поверил своим глазам, замерев на месте и впитывая такой знакомый и в то же время совершенно иной образ. Но тут кто-то из студентов, пробегавших мимо, толкнул его, Оливер отвлекся на извинения, а когда повернулся обратно, ни Элио, ни его компании уже не было. Нахмурившись, он поспешил туда, где только что мелькало знакомое лицо, но коридор постепенно пустел, студенты разбредались, и того, кого хотелось увидеть больше всего, Оливер так и не нашел. Безрезультатно пометавшись по корпусу, он вернулся в свой кабинет, бросил дипломат на стол и подошел к окну. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, он невидящим взглядом уставился на улицу. Был ли это Элио? Или показалось? Для видения все было слишком реально, вряд ли подсознание могло выдать такой образ, потому что во всех его снах Элио оставался по-прежнему юным, ершистым и немного напуганным — как тем далеким летом в Италии. Но если это не игры подсознания, тогда что? Обман зрения? Мог ли Оливер принять какого-то внешне похожего паренька за Элио, к которому, несмотря на прошедшие три года, по-прежнему стремился всей душой? После той беспробудной пьянки, продлившейся почти неделю, он постарался взять себя в руки и больше не поддаваться эмоциям. Получалось плохо. Да и вообще, наступивший год начался не лучшим образом. Вероятно из-за того, что все его силы уходили на борьбу с собственными чувствами, сдерживать плохое настроение уже не получалось. Пришлось сменить место жительства, так как он поругался с хозяйкой квартиры, заикнувшейся о недопустимости пьяных дебошей в ее доме. Почти сошли на нет контакты с родителями — отец отчитал его за долгое отсутствие и указал на то, что если бы он женился на Джине, они с матерью перестали бы его контролировать. С работой тоже едва утряслось: прогулы без предупреждения были чреваты увольнением, и только раздобытая при помощи Майка поддельная справка от врача и обещание взвалить на себя бесплатно еще один факультативный курс в виде отработки за провинность не позволили вылететь на улицу. Но постепенно все наладилось. Новая квартира, снятая за те же деньги, внезапно оказалась намного комфортнее предыдущей, да еще и ближе к кампусу. С отцом Оливер тоже помирился, но при этом дал понять, что уже давно самостоятельный и больше не потерпит вмешательства в личную жизнь. Навалившаяся работа помогала не отвлекаться на посторонние мысли об оставленном в Италии мальчишке, которого очень хотелось если не увидеть, то хотя бы услышать по телефону. Измотанный усиленной нагрузкой, приползающий домой едва ли не к полуночи, он валился на кровать и засыпал беспробудным сном. А в свой единственный выходной занимал себя поездками к родителям или к Майку, домашними делами, чем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Друг, кажется, что-то подозревал, потому что, пару раз упомянув Италию и встретив при этом яростный отпор, перестал об этом говорить, хотя и намекал, что всегда готов выслушать, если у Оливера есть желание поделиться проблемами. Но желания не было. Была неутолимая жажда бросить все и рвануть к Перлманам, чтобы хоть одним глазом увидеть Элио, или же схватить трубку и набрать отпечатавшийся в мозгу номер, чтобы услышать любимый голос или хотя бы дыхание. А еще были сны… то жаркие и горячие, как далекие итальянские ночи, то нежные и трепетные, как ласковая трава у того самого озера, то холодные и неприветливые, как вода в бассейне у дома Перлманов. И настроение каждый раз задавал Элио, который с завидной регулярностью появлялся в этих снах. Но постепенно острая тяга притупилась, чувства начали успокаиваться, отчаяние преобразовалось в глухую тоску, и к следующему лету Оливер наконец смог взять себя в руки и не вспоминать каждую минуту о своей невозможной любви. Однако, чем ближе была годовщина их знакомства, тем сильнее его тянуло в Италию. Хотелось посмотреть, кто заменил его на даче у профессора и спит в его комнате, вернее, в комнате Элио, на той кровати, которая хранила столько воспоминаний. А еще узнать, как сам Элио реагирует на нового жильца: улыбается ли ему или хмурится при его появлении, а может, показывает окрестности городка, ходит с ним к озеру, на станцию, сидит на том самом камне или… Вдруг он позволяет какому-то незнакомцу себя целовать и даже… Оливер с ума сходил от этих мыслей и, чтобы не сорваться и вновь не растравить едва поджившие душевные раны, записался в так удачно подвернувшуюся исследовательскую экспедицию по греческому архипелагу. И пусть там все давно было изучено и задокументировано, задор их команды затягивал как в омут, и никто из участников не мог остаться равнодушным, проявляя усердие и рвение в раскопках. Чем больше успокаивались мятежные чувства, тем больше Оливер становился похож на себя прежнего. Он вновь стал душой компании, желанным гостем в любой тусовке, лакомым призом для охотниц за бойфрендами и мужьями. Вот только его, как и раньше, впрочем, совершенно не интересовали длительные и постоянные отношения. Правда, сейчас уже совершенно по другой причине. Если когда-то он был готов поддерживать хотя бы видимость того, что встречается с девушками, то сейчас просто использовал их, желающих оказаться в его постели, для утоления сексуальных потребностей, да и то лишь на одну ночь. Пару раз он пробовал переспать с парнями в надежде, что эти воспоминания вытеснят из головы мысли об Элио. От этой затеи он не получил ничего, кроме разочарования. И вот сейчас, когда он думал, что его чувства давно улеглись, когда воспоминания утратили свою яркость и свежесть... Элио опять напомнил о себе. — Да нет, этого просто не может быть! Что бы ему делать в нашем университете? Оливер отошел от окна и сел за стол. Мысли вновь и вновь крутились вокруг их встречи, которую и встречей-то назвать было сложно. Он пытался убедить себя, что ему просто показалось, но здравый смысл подсказывал, что это невозможно и там, в коридоре, действительно шел Элио. Причем вел он себя так, как будто вполне освоился в университете и даже успел обзавестись друзьями. Но ведь Элио знал, что Оливер здесь работает, и вряд ли отправился бы учиться именно сюда после всего произошедшего. Немного успокоив себя такими рассуждениями, Оливер собрал необходимые ему бумаги и, прежде чем отправиться на очередную лекцию, зашел в секретариат, чтобы позвонить Майку. Остаток дня прошел спокойно: Элио больше не встречался и не мерещился, а вечером они с Майком до полуночи просидели в баре, где Оливер, слегка опьянев, не выдержал и все-таки рассказал другу изрядно отредактированную историю своего итальянского романа. Правда, в этот раз он следил за тем, сколько и что пьет, и придержал язык, умолчав, что его любовью, оставленной в Италии и неожиданно привидевшейся днем в универе, является не знойная итальянская красотка, а горячий и искренний в своей первой любви мальчишка. Так Элио в его рассказе преобразовался в Элию. И даже если он где и обмолвился, пребывая в легком подпитии, то все можно было списать на алкоголь. Оливер и сам не ожидал, но после того, как он поделился с другом своей историей, ему немного полегчало. Словно с души свалился камень, который не давал ему нормально дышать. Поэтому выходные прошли почти спокойно. Оливер нет-нет да и вспоминал ту встречу в коридоре, но при помощи Майка окончательно сумел убедить себя, что ему просто показалось, списал все на обман зрения из-за тлеющего в душе желания встретиться вновь. В понедельник он отправился на работу в приподнятом настроении, мысленно составляя себе планы на день, который выдался довольно солнечным и ярким. Первая пара прошла весьма оживленно: студенты хорошо к нему относились и даже — Оливер без ложной скромности мог это сказать — любили его. Девушки частенько намекали на свидания и подбрасывали в свои работы небольшие записочки с телефонами, именами и адресами. Некоторые, особо наглые, прямым текстом приглашали на свидания, на которые он, естественно, никогда не ходил. Ему хватало временных подружек и на стороне, чтобы не марать имя связями со своими же студентками. Парни в целом тоже относились к нему неплохо и никогда не стеснялись задавать вопросы и обсуждать заинтересовавшие их темы. Оливер, хоть и не пользовался, но ценил эту свою популярность. Она позволяла чувствовать себя моложе, ближе к студентам, да и с откликающейся аудиторией работалось намного легче. Немного раздражало, правда, то, что к нему на курс всегда записывалось больше девушек, чем парней. И девушки эти, видя нежелание преподавателя подпадать под их чары, могли перевестись прямо в середине семестра. Но в целом работа со студентами ему нравилась. После пары Оливер ненадолго заглянул к себе в кабинет, чтобы захватить нужные материалы. В коридорах он время от времени ловил себя на том, что тщательно вглядывается в лица темноволосых парней, но, естественно, Элио среди них не было. Вернувшись в аудиторию, Оливер дождался, пока стихнет шум и студенты успокоятся, разложил перед собой необходимые бумаги, настроил проектор и, окинув беглым взглядом зал, начал читать лекцию. В помещении стояла тишина. Большинство студентов записывали за ним, склонив головы, и лишь единицы воспринимали материал на слух или же тщательно делали вид, что слушают. Первые ряды, как и всегда, были заняты жаждущими его внимания девицами с глубокими декольте. К счастью, расположение скамей не позволяло выставлять на обозрение преподавателя ноги в непозволительно коротких юбках, но Оливер знал, что по окончании занятия студентки наперебой кинутся к кафедре в желании продемонстрировать длину своих ног и откровенные наряды во всей красе. Иногда это раздражало, потому что за их потоком некоторые студенты, которым действительно было интересно, не могли добраться до него и задать интересующие вопросы. В этот раз все происходило точно так же, и Оливер, стараясь напустить на себя серьезный вид, в душе лишь посмеивался над очередным дефиле. И вдруг среди восторженного щебетания безмозглых красоток раздался голос, заставивший Оливера вздрогнуть. — Замечательная лекция, профессор! Я рад, что решил выбрать ваш предмет. Оливер вскинулся и над головами окружившего его цветника встретился взглядом с... Элио выглядел точно так, как тогда, в коридоре, разве что футболка была другой. Повзрослевший, возмужавший, похорошевший еще больше, он стоял и с кривоватой и какой-то ехидной улыбкой наблюдал за возмущенными отсутствием внимания девицами. — Я не знал, что ты… — Оливер резко оборвал себя, понимая, что от растерянности едва не проговорился перед всей аудиторией. Взять себя в руки не получалось, слишком уж неожиданной оказалась встреча с Элио на своей же лекции. Однако ему удалось кое-как выдавить: — Эм… что в разгар семестра у меня появились новые слушатели. — Я перевелся перед выходными. Мне показалось, что ваш предмет не будет лишним для выбранной мною профессии. — Кхм… Очень рад, — немного нервно улыбнулся Оливер. — А еще у вас собрались самые красивые девушки университета, — расплылся Элио в широкой улыбке, обращенной ко все еще толкущимся возле кафедры красоткам. Оливер понимал, что это своеобразная месть, но не мог не разозлиться в ответ, хотя и знал, что не имеет на это никакого права. — Смотрите, молодой человек — как вас зовут, не подскажете? — не слишком увлекайтесь, на экзаменах поблажек не будет. — Не переживайте, — отмахнулся Элио и зло усмехнулся, — на лекциях я предпочитаю слушать, а личную жизнь налаживаю за стенами универа. А зовут меня Элио. Элио Перлман. С этими словами он задорно подмигнул девчонкам и вышел из аудитории. И большинство глупых куриц тут же забыли, зачем они вообще подходили к профессорской кафедре, и резво ринулись в коридор следом за ним. — Вот чертенок! — пробормотал себе под нос Оливер, зло запихивая распечатки лекции в дипломат. Он ворвался в свой кабинет и тут же заперся на ключ. Хотелось рвать и метать, хотелось отыскать Элио и кинуться к нему с извинениями, хотелось проучить наглого мальчишку, но еще больше хотелось, чтобы все это оказалось всего лишь взбрыком измученного давней любовью воображения. Но, увы, появившийся на его курсе Элио был реальностью, и Оливер смог в этом убедиться, когда пересмотрел обновленные секретарем списки. Элио Перлман там числился. Оливер в отчаянии смахнул со стола все бумаги. Похоже, его сокровенным, спрятанным глубоко в душе мечтам никогда не суждено сбыться. И если, отгородившись от жизни Элио, он мог иногда, находясь наедине с собой, помечтать о том, как хорошо им было бы вместе — этакие утопические несбыточные фантазии, — то, от встречи наяву с таким ершистым, озлобленным и ехидным уже не мальчишкой, а молодым человеком, становилось даже страшно. Оливер чувствовал, что вовсе не юношеские наивные чувства первой любви бурлят в Элио. Все в нем: его взгляд, поза, манера говорить, интонации — кричало о том, что он появился здесь не просто так. Что его переполняет ненависть и, вероятно, желание отомстить. Оливер не обольщался. Он был в курсе слухов о себе: один из самых молодых профессоров, холостой, красивый и умный — завидная партия для охотниц за мужьям. И если Элио знал об этом, а все его поведение говорило, что так оно и есть, то, значит, знал и о том, что Оливер обманул его со своей мифической женитьбой. И тогда можно было предположить лишь одно: Элио хочет расплаты. Ему и делать-то почти ничего не придется: даже намека на то, что Оливер — гей, хватит для бесславного окончания его карьеры. Если в Европе на ориентацию часто смотрели сквозь пальцы, то здесь, в Штатах, сохранялось довольно враждебное к этому отношение. Да, звезд кино и эстрады строго не судили, но рядовому профессору пришлось бы тяжко. Однако, даже если Элио пойдет этим путем, Оливер решил не защищаться, считая, что заслужил наказание за свою ложь и малодушие. Возможно, стоило набраться храбрости, назначить встречу где-то вне университета и поговорить. Оливер понимал, что Элио будет в своем праве, если решит отомстить за обман, ему и самому было стыдно за давний разговор и собственную ложь. Поэтому искать встречи он все же не собирался. Нет, можно было бы, конечно, извиниться и покаяться в содеянном, но вряд ли это поможет искупить вину. А значит, следующий шаг должен сделать Элио. И кто знает, каким он будет…