Eprouve

– И как его зовут? Серхио замирает с концами галстука в руках, смотрит на Икера через зеркало взглядом, не выдающим ни капли страха, но чувствует, как тяжелее становится дышать. – Как зовут того, к кому ты летишь в Барселону? – Касильяс методично раскрадывает на деревянной доске составляющие своего завтрака, а затем, усевшись за барной стойкой лицом к Серхио, начинает медленно намазывать сливочное масло на багет. – Икер, у меня конференция в Барселоне. – Конечно. Конференция. А после неё ты в своём президентском номере позволишь себе расслабиться в компании кого-то, ради кого ты сам готов летать туда, а не отправлять ассистентов, – Касильяс говорит совершенно спокойно, даже лицом не выдавая никаких эмоций, поэтому Серхио заставляет себя на него не смотреть и продолжает завязывать галстук – меньше думается о том, что там у Икера на уме. Может говорить спокойно и позволять что угодно, а потом, когда наедине останутся в темноте ночи, затянет атласную ткань галстука на шее так, что лёгкие загорятся, и прошипит на ухо, как не надо делать. – Так как его зовут? – Жерар. – Познакомишь нас? Может мне тоже понравится, – Икер глухо смеётся, даже не смотря на него, и Рамос нервно сглатывает, а затем, взяв себя в руки, поправляет завязанный на шее галстук и подходит к барной стойке, за которой сидит Касильяс. Мягко улыбается, крадёт с доски кусочек ветчины и кладёт в рот, смотря в чужие глаза. Икер кидает взгляд на часы на левой руке, вскидывает брови и, вытерев руки полотенцем, поднимается со своего места, чтобы взять со спинки кресла в гостиной пиджак. – Мне пора на встречу. Поговорим о твоих шлюхах позже. Приятного полёта. Te amo. Входная дверь хлопает. Серхио рвано выдыхает и сползает по барной стойке на пол. – ¡Joder! Хоть бы не узнал, блять, хоть бы не узнал.

***

– Ты так тихо вошёл, что я уж подумал, что это кто-то другой. Испугался. Жерар спокойно хозяйствует в номере (не в первый раз уже), пробует самый дорогой алкоголь (ну надо же радоваться, пока не забрали), любуется видом ночной Барселоны через панорамное окно и вообще позволяет себе наконец-то быть расслабленным и беспечным. Серхио знает, что это не так, – даже во время секса Пике всегда начеку, этого у него никак не забрать. Профессиональное. Серхио не знает, как он до такого докатился. Пока Икер – его Икер, целующий в плечи по утрам, делающий самый превосходный в мире кофе, щекотно кусающий за уши, отдающий всего себя и прощающий всего его придурошные выходки – в очередной раз не спит в Мадриде, думая о ситуации с Барселоной и "этим ублюдком, который всеми беспорядками заправляет", он, Рамос, с этим самым ублюдком забывается в новых номерах, стаканах виски и белых дорожках на стёклах телефонов. Мразь. – Напряжённый слишком. Что-то произошло? – Пике вскидывает брови, снимая с себя потрёпанную кожанку, и подходит ближе к замершему в прихожей Серхио. Тот качает головой и слабо улыбается, принимая из чужих рук стакан с виски, а затем, сделав шаг вперёд, достаточно резко прижимает Жерара к стенке, ухватившись пальцами за шею. Долго смотрит в глаза, прищурившись, пытается найти в глубине чужих зрачков ответы на собственные вопросы. Жерар не дёргается – позволяет делать с собой всё, что только заблагорассудится. Серхио мог бы сейчас поставить его на колени и надеть на руки металлические браслеты, сдать своей охране, представить всё так, что на него было совершено покушение в собственном номере, спасти страну от очередной череды беспорядков, помочь Икеру придушить оппозицию, но... – Ты же знаешь, что если хоть кто-то узнает, что я... – Знаю. Серхио, я даже при мёртвых не треплюсь. Спокойно, – хватка на шее слабеет, Рамос делает шаг назад и залпом выпивает содержимое стакана, чтобы затем поставить его на столик в прихожей и расслабить раздражающий галстук. Жерар потирает шею, подходит к нему и наклоняется к уху: – Ты сегодня слишком напряжён. Не рассказывай. Я разберусь, – он сначала цепляет хрящик зубами – совсем несильно, чтоб только почувствовать, – а затем широко ведёт языком от подбородка Серхио до виска, оставляя короткий поцелуй у самого лба. – Я успел соскучиться. Голос Пике в голове перемешивается с мягким шёпотом Икера, говорящим те же самые слова. Серхио мысленно материт себя, но закрывает глаза и забывается, когда его целуют.

***

Это длится ещё несколько месяцев. Икер продолжает заниматься делами, не вспоминая даже о том утреннем разговоре, – всё такой же любящий, мягкий и нежный; Жерар продолжает портить жизнь ему и всей стране заодно, а Серхио продолжает шептать слова любви на ухо Икеру, чтобы потом, вечером, потрахаться с Жераром на задних своего новенького "астон мартина" где-то в глуши между Барселоной и Мадридом. Он даже расслабляется, позволяет себе не чувствовать себя предателем, просто наслаждается жизнью и тем, что двое самых охуенных мужчин на этой планете сходят с ума только от одного вида его без рубашки. Всё ломается 12 июля 2015 года. Икер, пообещавший вернуться раньше в его, Серхио, выходной, задерживается и возвращается домой под ночь, заходит почти неслышно, даже дверью не хлопнув, и впускает вместе с собой какую-то абсолютно давящую атмосферу. Серхио не позволяет себе двинуться с места, так и сидит на диване в гостиной в одних домашних спортивных штанах и только взглядом следит за Касильясом, который медленно ходит по квартире. Достаёт из бара бутылку тёмного рома, наливает себе в стакан, проходит к окну, оглядывая Мадрид. Молча. Неслышно. Как призрак. Серхио задыхается, но не смеет произнести и слова. Затем Икер берёт с журнального столика пульт от телевизора, нажимает пару кнопок и включает его как раз на вечернем выпуске новостей. Диктор рассказывает главную новость к этому часу: испанская контрразведка после многомесячных поисков наконец-то взяла лидера каталонской оппозиции Жерара Пике, который не оказал никакого сопротивления и почти сразу признал свою вину по всем предъявленным обвинениям. У Серхио темнеет в глазах. Он закрывает их и видит перед собой голубые радужки и широкую улыбку, скрытую сине-гранатовым шарфом футбольного клуба "Барселона". Приходится приложить усилия, чтобы избавиться от этого наваждения и снова посмотреть на Икера. Тот выключает телевизор, поворачивается к Рамосу, долго смотрит в чужие глаза, и Серхио уже всё понимает. – Поздравляю, – шёпотом говорит он, зная, что в этой тишине даже шёпот будет слишком громким. – Соболезную, – сердце Серхио пропускает удар. Он опускает взгляд на свои татуированные пальцы и рассматривает аккуратно выбитое Икером "I.C." чуть ниже большого. Рамос помнит, какими пьяными они были тогда, но линии всё равно получились у Икера очень ровными – у него руки волшебника ведь. Касильяс садится на журнальный столик и снова смотрит в сторону окна. – Первый раз мне пришло это в голову, когда мы узнали его имя. Я вспомнил тогда наш разговор, когда ты назвал имя своего любовника, и подумал, как иронично было бы... Ещё и ты зачастил с визитами в Барселону, хотя всегда ненавидел этот город и летать туда. Но это было всего лишь глупостями, дурацкими совпадениями... Господи, какой же я дурак, я же знал, что от тебя чего угодно ожидать можно, – Икер смеётся, но Серхио не слышит и капли веселья в этом смехе. На несколько минут в квартире виснет тишина. Рамосу хочется что-то сказать, но он знает, что никаких оправданий не хватит. А потом Икер лезет во внутренний карман пиджака, достаёт что-то и кладёт перед Серхио. Тот закрывает глаза. – Пока я ехал домой, я долго думал, что я хочу с тобой сделать. Думал, что разобью тебе лицо, прострелю оба колена, отрежу пару пальцев... Не знаю. Что угодно, чтобы сделать так же больно. А потом понял, что нет смысла, ведь тебе наверняка уже всё равно. Рамос открывает глаза и смотрит на лежащий на стеклянном столике тонкий серебряный браслет. На нём единственная подвеска – маленькая корона из белого золота, с идеальной узорчатой гравировкой и выгравированной на тыльной стороне единицей. Таких подвесок всего одиннадцать на весь мир – по одной на каждого игрока бывшей молодёжной команды Икера, где он был вратарём, первым номером. Травмировался серьёзно, ушёл из спорта, попал в политику, но из сердца футбол никуда не делся. А потом, когда встретил Серхио, как-то подарил браслет с короной ему: "ты и так заключаешь в себе почти всё, что для меня важно, так что забирай меня целиком". Рамос вспоминает, как несколько недель назад в очередной раз забывался в компании Жерара... – Верни, эй! – Что это? Выглядит красиво, – Жерар ловит расстегнувшийся и упавший с руки браслет и рассматривает корону под тусклым светом лампочки в крыше машины. Рамос тянется, чтобы забрать украшение, но Пике, намного менее пьяный, ловко уворачивается. – Подари мне, а? Хоть что-то от тебя у меня останется. Ну брось, Серхио, что тебе стоит ещё десятки таких же купить? – Это особенная вещица, так что нет, обойдёшься. И так слишком много у меня взял, – Жерар смеётся и оставляет браслет в дверце автомобиля, когда Серхио перемещается к нему на колени. Заберёт потом, когда протрезвеет и закончит. Не забрал. – Икер... – Я не буду ничего делать. Никто не узнает. Он вряд ли тебя сдаст, по нему понятно, но я тоже делать этого не буду, потому что тебя тогда загребут вместе с ним и даже ещё хуже. Хотел, знаешь, ещё там, рассказать всё, даже доказательства найти... Но я же всё ещё тебя люблю, блять. Так что не смог. Просто проваливай, Серхио. – Икер, послушай, пожалуйста... – Зачем? – Касильяс вдруг оборачивается, и Серхио захлёбывается воздухом. Приглушённый свет ламп блестит в каплях в уголках чужих глаз. – Чтобы мы продолжили эту нашу маленькую игру, где ты трахаешься с парнем, который в меня стрелял, а я гоняюсь за ним, как слепой идиот? – Прости меня, – голос хрипит, но Рамосу плевать. – Я и не обижался. И не злился. В конце концов, я прекрасно знал, на что шёл, когда позволял себе в тебя влюбиться. Когда срываешь с раны пластырь, надо делать это резко: тогда меньше боли. Вот так и сейчас. Уходи, Серхио, чтобы это было остро, болезненно, но коротко, а не давило потом годами. Так обоим будет лучше. Серхио только кивает. Забирает из шкафа сумку с вещами, которая у каждого из них всегда собрана "на всякий", и без единого слова уезжает в свою квартиру. Икер разбивает стакан о стену в тот момент, когда хлопает дверь, спускается на ковёр, цепляет зубами рукав пиджака и воет в собственное плечо.