Спектакль

Эрен чувствует, как тепло окутывает его. Кровать пахнет мылом, свежестью, в его голове мама, что так усердно стирает белье. Ее волосы — плавленный шоколад, волнами растекается вдоль тела. Холодный ветер бросает волосы на глаза, мама терпеливо заправляет их за уши. Смотрит на него, хмурится: на улице дубак, а он без шапки. Микаса спит где-то рядом. Эрен слышит ее дыхание. В комнате темно, за окном зимняя ночь. Снег, как пуховое одеяло, лег на улицы Шиганшины, все стало белым, таким же, как и постельное белье, выстиранное мамой. Мама. Желтый тусклый свет от одной свечи озаряет комнату длинной полосой из-за приоткрытой двери. Эрен встает, одеяло скатывается с его детских плеч. Холод пробирает до мурашек. Эрен оглядывается и видит Микасу, которая отбросила свое одеяло к ногам. Эрен подобрал одеяло, расправил и укрыл вздрагивающую от холода девочку. Эрен сделал шаг к двери, полоса света легла на него и в комнате стало совершенно темно. Голова Эрена будто ватная - в ней столько мыслей, что никак не ухватиться хотя бы за одну, верную или неверную, совсем уже не важно. Он открывает дверь с противным скрипом, предвещающим открытие тайны, занавеса. Эрену хочется плакать, но слезы высохли, так и не успев скатиться по щекам. Его гложет сомнение: казалось бы, два шага - и увидишь маму. Она нахмурится и отправит спать, заботливо укрывая одеялом. Но все это неправильно, так не должно было случиться, так не было на самом деле. Он будто в забытье, будто в нескончаемом круге, он идет и идет, в итоге останавливаясь на той же точке, с которой начал свой путь. От заходит в зал и мир вокруг потерял свои очертания. Все стало белым, как снег, как постельное белье, как правое крыло свободы. Перед ним была мама. Такой она оставила свой след в его воспоминаниях. Она сидела за столом, опустив голову на сложенные руки. Ее тело мелко содрогалось, она плакала. Плакала навзрыд, но невозможно тихо, безмолвно. Рукава белой кофты пропитались слезами, ее тело оледенело. Эрен подавил в себе крик. Крик ярости. Не крик двенадцатилетнего ребенка, крик зверя, разъяренного животного. Он смотрел на свою мать, смотрел на нее и видел свое забытое прошлое и неминуемое будущее. Ему хотелось рвать и метать, он хотел вырваться и обрести то, ради чего начинался путь. Мама оторвала голову от стола, подняла заплаканные глаза на сына. Ее сухие губы тихо шептали ему что-то ужасное, отвратительное. Она открывала ему глаза, говорила про очевидное, то, что он должен был понять. С самого первого дня, с самого первого взгляда, этого карего омута, он должен был увидеть в этих глазах те очевидные мысли о разрушении. Разрушении и лжи. Лжи.

***

Кабинет Алоиса Листерна находился на втором этаже театра Стохеса. Сейчас небольшую, хорошо обставленную комнату освещало осеннее солнце. Раннее утро в Стохесе протекало тихо, горожане, как правило, не вставали в такую рань. Серый, привычный для этого кабинета дым заполнял пространство. Эстер поднесла сигарету ко рту, затянулась и выдохнула дым кольцами, щурясь от удовольствия. Как же хорошо, когда твой начальник понимает тебя и делает все ради твоего комфорта. Она разглядывала улочки города через открытое настежь окно. Такой Стохес она любила. Любила спокойствие и тишину, кажется, что жители города погибли все в один миг и теперь все принадлежит только ей. Черное платье в пол она бережно повесила на вешалку в шкафу. С этого дня вся дорогая одежда в закулисье больше не принадлежит ей. Теперь она в голубом сарафане с большими бретельками, по длине доходящим до щиколотки. Волосы, наконец, не завиты в высокую и причудливую прическу, они лежат на плечах, на солнце отливая бронзой. В кармане платья — новая пачка сигарет и мешок монет, которые вскоре будут потрачены. Уходит налегке. Алоис положил подбородок на сложенные руки и вздохнув, прикрыл глаза. Столько проблем за раз на него не сваливалось. Свою труппу - достаточно представительных актеров со всей территории стен, он любил и уважал за труд и готовность работать в любое время. Он думал, что уважение приносит уважение с обратной стороны, но видимо, умение думать — не его высшая черта. Потому что неправильно думал Листерн. Потому что не углядел, как буквально за спиной твои же приемники выставляют против тебя артиллерию. Майкл опрокинул голову на кресло. Он заночевал в доме Листерна, потому как очень хотел разобраться во всем. Его интересовала причина, по которой актеры, наперекор своим обязанностям решили устроить бунт. Бунт! Майкл вообще не до конца понимал, почему Алоис не выгнал их всех. Это же надо додуматься, организовать восстание во время главного спектакля года, собравшего в своем зале сотни высокопоставленных лиц. Брукс считал, что Алоис слишком много им позволял и они, совершенно не брезгуя, едят с ним из одной тарелки, сидят на его голове и теребят его уши. — Либо мы, либо Пейдж, говорите? — спокойно переспросила Эстер. — Да, Эстер, — Алоис кивнул. — Мне очень жаль, дорогая. То, что отказываться от целой группы ради одного человека — это, определенно, глупо, понимали все трое, находящиеся в комнате. Он знал, как вся его труппа относится к Пейдж. Они ее невзлюбили с самого начала. И она смирилась, идя вперед, под занавес за новой порцией оживляющих аплодисментов. Эстер Пейдж появилась в театре внезапно, как снег в июле, и всем тут же стало холодно. От ее мимики, однообразной вежливой речи, состоящий из «да, спасибо» и «нет, спасибо». От того, что курит. Много, часто. Ее почти всегда видели с сигаретой. Даже была шутка, мол: «Пейдж и во сне курит». Никто толком не знал ее прошлое, она не рассказывала, да и никто не спрашивал. Знали одно: она из Шиганшины и ужас тех событий закалил ее. Холод не мешал ей иметь мужчин, а уж об этом знали все. Поголовно. Стив Стенблок, дизайнер декораций, был, кажется последним. — Мне тоже очень жаль, сэр, — Пейдж не отводила взгляда от окна. — Спектакль должен был произвести большой фурор. Из-за меня все уничтожено. — Уничтожено, но не все. Благодаря тебе мы добились многого. Пейдж улыбнулась. Перед глазами все ее роли. Когда-то она играла отвергнутую, когда-то - принятую и любимую всеми, когда-то - забытую и ненавидящую весь мир. И всегда она жила, жила и умирала, а смерть в театре — то же, что и в жизни. Ты умираешь, не под плач близких и молитвы, а под аплодисменты, ликование. И это… стоило того. Это было волшебно, эмоционально и ярко. И если смерть такая же желанная, прекрасная, то что заставляет ее ждать? — Тебе есть куда идти? — спросил Майкл. Он правда волновался за нее, он считал себя ее должником - слишком много эмоций вызывали в нем ее роли. Подумать только, как же он ее восхвалял, ее талант, и как же быстро это пропадает, ускользает из его рук. Он очень хочет видеть ее напудренное лицо в еще одном, неважно каком, спектакле. — Да. — Ты всегда можешь прийти ко мне за помощью. То ли деньги, жилье, я… — начал Алоис, но был перебит Пейдж. — Я знаю. Спасибо за все, Алоис Листерн, — она встала и подошла к столу руководителя театра. — У меня предчувствие, что мы еще встретимся. Эстер протянула руку и Алоис, вскочив со своего места, тут же пожал ее. — Эстер Пейдж, Великие стены, как сложно с тобой прощаться, — он растрогался. Обнял ее, как отец свою дочь. Эстер вздохнула вкусный запах его духов, обвила руками его тело и прикрыла глаза. — Не забывай своего старого и придирчивого деда. — Что вы, вы не старый, — она улыбнулась. — Но, что правда, то правда. Жутко придирчивый. — Какая же ты все-таки стерва, — Алоис сжал ее в своих объятиях крепче. На его сердце лег камень. Тяжелый, убийственный камень, что выдавливал из него, статного мужчины, все чувства и эмоции. Его старческие глаза заслезились, у нее предчувствие, что они встретятся. Его предчувствие не было таким радужным. Он смотрел на нее, невысокую, худую, но даже в этом старинном сарафане — такую красивую. Видел синие вены на ее руках. Словно витиеватые стебли цветка, они идут вверх к пальцам, распускаясь в бутон — сигарету в ее руках. Видел рыжие волосы, точно ведьма, видел пухлые розовые губы, непривычно не накрашенные алой помадой. Он видел ее, его предчувствие говорило ему: театр без Эстер Пейдж не выживет. И Эстер Пейдж без театра — тоже.

***

      В стене Роза люди вставали в шесть утра и, умывшись, направлялись на работу, трудясь весь день на рынках, пастбищах, конюшнях. Всюду пахло свежеиспеченным хлебом. Бодрые голоса доказывали, что город жив. Вот и Легион Разведки вставал в шесть, солдаты шли на каждодневное построение, а после - на завтрак. Сегодняшнее утро освещали теплые лучи осеннего солнца, солдаты радовались хорошей погоде. Природа давно не баловала такой прекрасной осенью: дождей практически нет, а если есть, то кратковременные. На небе ни облачка. Окна кабинета командора Смита выходили на задний двор штаба, в котором и проходило построение. Сегодня построение вел Майк Захариус, которого солдаты любили во много раз больше, чем того же Леви. — И с чем это связано? — проговорил капрал, смотря в окно. Солдаты улыбаются Майку, как своему родному отцу. Громко приветствуют и ждут приказаний. Эрвин созвал его и Зое, вырвав их с построения, на котором по обычаю присутствовали все офицеры. Смит сидел за своим столом, рассматривая множество бумаг. — Даже не знаю, Леви, — усмехнулась Ханджи. — Может, это потому, что ты деспот? Хотя, вряд ли. А может, потому, что конченный чистоплюй, заставляющий драить казармы до дыр? Нет, конечно, нет, о чем я вообще? — Достаточно, Ханджи, — Эрвин улыбался. — По крайней мере, никто мне на Леви не жаловался. — Естественно. У кого духу-то хватит? — И не говори, очкастая, — Леви отвел взгляд от окна. — И у тебя ведь не хватит. — Позвольте напомнить вам, для чего мы здесь собрались, — начал Эрвин. — Эстер Пейдж. Это имя откровенно резало слух и Ханджи, и уж тем более Леви. Память у капрала отменная, отлично запомнился бардак, запах табака и театрально-вежливое выражение лица той женщины. Ее пресловутое «сэр», красные губы и прищуренные глаза — все слишком продуманно, будто она не ведет диалог, а читает сценарий. Будто все, что она говорит, все до этого обдумано и предсказано. Леви хватило десяти минут нахождения с ней в одной комнате, чтобы ощутить огромное отвращение. Когда такие как она смотрят на тебя, хочется насильно закрыть им глаза, заставить отвернуться. Леви ощущал на себе такие взгляды множество раз. Женщины, держащие на своих узких плечах весь Подземный город, облизывающие покрытые блеском губы и смотрящие сквозь тебя, безразлично, мертво. Такие буравили его спину, заманивали к себе. И сильнейший воин человечества, когда-то всего лишь сын-той-потаскухи, оборачивался и шел, потому что родители продолжаются в своих детях. — Насколько мне известно, Эстер Пейдж вышла на сцену одна, потому что остальные актеры объявили о том, что больше не намерены работать с ней, — развел руками Смит. — Похоже, она их чем-то разозлила, а может, это банальная зависть. — То есть, не она сорвала спектакль, — сказала Ханджи, скорее утверждая, нежели задавая вопрос. — Да, но она их до этого довела. — Такие как она и не до такого доведут, — Леви поморщился. Построение закончилось. Теперь разминка. — Актеры взбунтовались прямо на заднем дворе. Губернатор Брукс и я направились туда. Там уже был глава театра Алоис Листерн. В бунте участвуют человек, примерно, тридцать. Тогда они и выдвинули условие: «Либо мы, либо Пейдж», — Смит на секунду остановился. — Нам с вами кажется, что выбор очевиден. Чего стоит одна женщина на фоне толпы? Но Брукс, как и Листерн, ценят Пейдж. — Листерн оставил все как есть? В смысле, не уволил их к чертям? — Этого я не знаю. Но я склонен думать, что старику приелись его внучата. — А Пейдж? Она не договаривает. И это настолько очевидно, что назвать её актрисой язык не повернется, — проговорила Зое. — Я думаю, что стоит послать за ней солдат, — Эрвин глянул в окно. Построение закончится через двадцать минут. — Привезти ее в Легион и поговорить. Я видел ее лишь из зала, но вам посчастливилось говорить с ней в живую. И раз вы оба утверждаете, что что-то с ней не так, то значит так оно и есть. Если Эрен не приукрашивает, то значит Пейдж была другом его отца. Она может знать что-то о подвале. Когда Эрвин Смит упоминал подвал в доме Йегеров, воздух становился тяжелее для всех. Глаза командора загорались голубым — лето в июле. В его глазах невероятное желание, к раскрытию тайны, к победе. И иногда это кажется слишком мощным, огромное желание равно разрушению. — Не обязательно посылать целую роту за одной женщиной, — Леви прошелся до стола Эрвина. — Я приведу ее. — Постой, Леви, — Ханджи развела руками. — Откуда тебе знать, она могла уже уехать. — Я знаю то место, где она могла бы быть. Тем более, прошел лишь день. — Но… — Ханджи, пусть идет, — Эрвин кивнул Леви. Майк за окном объявил о пяти кругах вокруг штаба.

***

— Эрен, смотри, — Армин кивнул в сторону конюшни. — Капрал Леви уезжает. Построение подходило к концу, последним этапом была пробежка. Армин пробегал крайний круг, немного отставая. Такие как Микаса и Райнер закончили раньше, поэтому, сидя на скамье, ждали остальных. Майор Захариус ждал солдат там же. Йегер проследил за взглядом Армина. Капрал вывел своего коня из стойла и направлялся к выходу. — Я, кажется, знаю, куда он едет, — проговорил Эрен. Они добежали до скамьи, за ними прибежал Жан и еле передвигающая ноги Саша. Конни уже сидел на скамье, он всегда отличался быстротой. — Молодцы, — Майор Захариас встал с насиженного места. Ребята отдали ему честь. — Вольно. На этом построение окончено. Можете отдохнуть, а потом приходите на завтрак. — Есть, сэр! — хором воскликнули ребята. Майк, кивнув, удалился. — Капрал? — сонно выдохнул Конни. — Точно, - Эрен кивнул. - И куда он в такую рань? — К Эстер, — проговорила Микаса. Воспоминания связанные с этой женщиной омрачались с каждой минутой. И все ее вопиющие прикосновения, поглаживания. Она стала совсем другой. В детстве казалась приятнее. И пахло от нее по другому. Запах сигарет, въевшийся, казалось, в ее плоть, был омерзительным. — Понравилась ему твоя тетка, Йегер, — ухмыльнулся Жан. Он приземлился прямо на пол. Саша упала рядом. Про себя Кирштайн заметил: в такую женщину грех не влюбиться. Взгляд пал на Микасу, ее тусклый серый взгляд и обычное, ничего не выражающее лицо. Тут в его голове появился образ: вот, Микаса, с длинными смоляными волосами и в черном платье, что было на той женщине. Аккерман, будто почувствовав чужой взгляд, повернулась и Жан, вмиг покраснев, отвернулся. — Заткнись, Жан. — Вы, ребята, так и не рассказали, что было на спектакле, — пролепетала Криста. Ее голова мирно покоилась на плече Имир. Золотые волосы лезут в глаза и она сдувает их с лица. — И мы ни капли не понимаем о ком вы говорите. У Эрена есть тетка? — Имир развела руками. — И она красотка? — оживился Спрингер. — Ну… у нее рыжие волосы. И худая она больно, — как смогла, описала Саша. Конни задумался. — Мы вернулись поздно ночью. Между прочим, говнюк Бертольд, вместо того, чтобы дежурить, слюни во сне пускал! Ух, капрал его как пнул, и тот чуть не помер от страха. — Жан опрокинул голову и прикрыл глаза. — Бедняжка отсыпается в комнате. Он продежурил за двоих, Люси Минден заболела и повесила свою работу на Бертольда. Пусть спит, — Криста сощурилась. — Тебе жалко что ли? — Да на здоровье. — Эй, Эрен, — щелкнула пальцами Имир. — Так что за тетка-то? — Она нам не родная. Просто знакомая из Шиганшины, которую я с детства привык называть «тетей», — пояснил Йегер. — Да, и она может знать то, что нужно командору. Дело в том, что Эстер жила на окраине Шиганшины и ее окна выходили прямо на стену Мария, — проговорил Армин. — Но… как она выжила? — Мы не знаем. Наверняка именно за ответом на этот вопрос капрал и поехал за ней. Отличная была осень. Саша подставила лицо солнцу, щурила глаза. До нее доносился запах свежей каши, хлеба и молока. Конни думал о своем коне, которого сегодня стоило бы помыть. Криста провела рукой по волосам, в очередной раз решая обязательно подстричься. Имир про себя сравнила волосы Кристы с золотом, из которого выплавляют короны. Райнер решил разбудить Бертольда после завтрака - с ним стоило бы поговорить. В мыслях Жана же - черноволосая девушка, поправляющая подол длинного платья. Микаса вспоминала все свои обещания Эрену и вновь поклялась себе, что их исполнит. Армин был заворожен тайной, алым занавесом и Богом, который не спасает, даже если умолять. Эрен думал о своем сне. О разрушении. И лжи.