Пакет мандаринов и ромашки

      Антон с силой затянул шнурки на кедах, и ловко связав их в бантик, встал на ноги. В наушниках, которые свисали с его шеи, играла любимая песня. Заученными движениями парень сунул в рюкзак ключи, деньги, карандаш и блокнот с эскизами. Пальцы привычно сомкнулись на крае скейта. Сунув его под мышку, Шастун вышел из квартиры.       Кое-как закрыв дверь, Антон несколько раз дернул ручку для проверки. Закрыто.       Рисовать хотелось жутко. Парень чувствовал, что вдохновение буквально разрывало его изнутри, и поэтому он просто не мог упустить этот момент. Шастун ведь и так вплотную приблизился к дедлайну.       Надев наушники, Антон бросил скейт на асфальт и, поставив на него ногу, с силой оттолкнулся от земли. Магазины, деревья, фонари замелькали вокруг, практически сливаясь в одну картину. Шастун не знал, куда он едет и зачем, но, в общем-то, это было неважно.       Музыка играла в наушниках, скейт приятно жужжал под ногами, а прохожие благоразумно расступались, опасаясь столкнуться с ним. Все прекрасно.       Антону двадцать. Он приехал в Петербург на практику, как молодой художник, и за два месяца добился весьма ощутимых результатов. Культурная столица России будто бы подпитывала его своей непередаваемой красотой и возвышенностью, вдохновляя на новые шедевры.       Картины Шастуна покупали. Не так часто, как хотелось бы, да и имя его не стало знаменитым, но на жизнь хватало. Главное ведь — это не останавливаться. Поэтому, несмотря на все те моменты, когда хотелось бросить все и уехать домой, в Воронеж, парень продолжал учиться.       Ведь Петербург — это мечта. Антон еще не встречал такого художника, который бы не хотел бы жить и вдохновляться этим городом.       И, что самое главное, в своих снах о соулмейте он видел именно улицы Питера. С пятнадцати лет парень видел молодого мужчину с голубыми глазами, точный оттенок которых он так и не смог подобрать в красках, гуляющим по улицам Санкт-Петербурга. Именно поэтому приехать в этот город было самым заветным желанием Антона. И, конечно, добившись своего, он не мог все это бросить.       Улицы продолжали мелькать перед глазами парня, пока, наконец, он не остановился. Музыка продолжала играть, отчего весь окружающий мир двигался в ее ритме.       Плюхнувшись на ближайшую лавку, парень поставил ногу на скейт и достал из рюкзака блокнот. Несколько выученных движений — и на чистом листе появились наброски деревьев, тротуара и снующих туда-сюда прохожих. Руки парня двигались сами и, на самом деле, он даже не думал о том, что должно получиться.       Качая головой в такт играющей в наушниках мелодии, Антон рисовал, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Кончик карандаша легко скользил по бумаге, изображая черты лица, каждую линию в деталях, ведь знакомый образ так прочно въелся в его разум.       Последний штрих. С рисунка на Антона смотрел его соулмейт. Черные волосы, уложенные по кругу, идеально очерченный профиль, слегка приплюснутый нос, острые скулы и тонкие губы, которые на портрете были чуть вытянуты.       Судорожно сглотнув, Шастун провел кончиками пальцев по бумаге, размазывая след карандаша. Это было не то. Совсем не то, что ему задали в колледже, но… Зато от души, верно?       Нервно засмеявшись, Антон закрыл блокнот и осторожно убрал его в рюкзак. Признаться честно, он никогда не позволял себе рисовать своего соулмейта. Да, многие из его друзей-художников часто писали портреты своих вторых половинок, опираясь лишь на свои сны (и у Позова это даже почти получилось), но в голове у парня навсегда закрепилась одна мысль. Она была глупой, даже абсурдной: Шастун правда хотел увидеть мужчину из своих снов прежде, чем изобразить его.       Под странные взгляды прохожих Антон вскочил на ноги и, закинув рюкзак на плечо, вновь встал на доску. На ходу подобрав новую песню для прогулки, Шастун надел наушники. Улица вновь замелькала перед его глазами.       Ловко объезжая прохожих, парень все больше набирал скорость. Впереди показалась лестница. Не долго думая, он отбросил рюкзак как можно дальше вперед и, с силой оттолкнувшись ногой от земли, запрыгнул на перила. Сердце в страхе сжалось и, казалось, даже не билось в тот момент, когда он проезжал эти несколько метров, балансируя в воздухе.       Приземлившись на землю, Шастун схватил валявшийся в пыли рюкзак и с ухмылкой обернулся на малышню, которая замерла в немом восторге.       Все еще качая головой в такт музыке, Антон вновь повернул голову и увидел машину.       Все произошло слишком быстро. Выезжающий из-за угла джип не успел остановиться, раздался противный визг тормозов и последнее, что парень успел увидеть перед столкновением — это испуганное лицо водителя.       — Парень, твою мать, куда ты прешь?!       Антон поморщился. Голова болела жутко. Видимо, он хорошенько приложился ей об асфальт. А еще правая рука, как назло, сгибалась не в двух, а уже в трех местах. И скейт Шастуна валялся тут же, разломанный на несколько частей.       — Блять, — осторожно опираясь на здоровую руку, парень приподнялся. Людей вокруг столпилось много. Они что-то кричали, кто-то просил вызвать скорую, а кто-то отводил взгляд от перекошенного лица Шастуна.       И через эту толпу, расталкивая зевак, пробирался водитель машины. Обеспокоенно схватив парня за плечи, он помог ему подняться и внимательно оглядел с ног до головы.       — Ого, — глядя в глаза мужчины (те самые, из его сна!) Антон не смог даже сказать ничего вразумительного, — а вы…а я…       Но тот прервал его, приложив палец к губам.       — Чш, молчи, — раздраженно шикнул мужчина и, обернувшись, крикнул куда-то в толпу: — ну и где ваша скорая?!       А дальше все завертелось для Антона, словно в сказке. То есть его посадили в карету (скорой помощи), увезли в огромное чистое здание (больницу) и переодели в новый наряд (больничную пижаму). Как оказалось, после столь неловкого столкновения со своим соулмейтом, он получил ссадины, фингал под глазом, несколько ушибов и перелом правой руки.       Достаточно много для первого свидания, не так ли?       Первым к нему в больницу приехал, конечно же, Дима. Позов вообще всегда был в курсе событий, хоть он практически не вылезал из библиотеки, готовясь к своей итоговой работе и изучая историю искусств Древней Греции.       Чередуя внятные слова со злыми матами, парень смог донести до Шастуна то, что его смерть никогда бы не простилась, что друг рад бодрому настрою Антона и, наконец, что он «нахуй сломает его чертов скейт».       После Позова приходили и другие ребята из колледжа. Они, в общем-то, не сделали ничего, только лишь посмеялись над этой глупой аварией и разрисовали гипс. Хотя именно облегченного смеха и не хватало Шастуну. Слишком уж много людей всполошились из-за обычного перелома.       В больнице было откровенно скучно. Парень искренне не понимал, почему его держат в четырех стенах и не разрешают выйти даже на улицу, но спорить не решался. Врачам ведь должно быть виднее, как ему лучше лечиться.       К тому же, появилось больше времени на рисование, и это был огромный плюс. Только вот рисовать было нечего. Поэтому все, что оставалось Шастуну — это раз за разом левой рукой пытаться вывести черты лица своего соулмейта. Получалось не очень.       — Пиздец, а не жизнь, — обреченно вздохнул Антон и, откинувшись на подушки, по-детски надул губы.       — Согласен. Оплачивать лечение какому-то суициднику — это полный пиздец, — раздался до боли знакомый голос. Мгновенно узнав его, Шастун удивленно распахнул глаза и поднялся, в упор уставившись на вошедшего мужчину.       — Вы? А я… — ну вот, опять начинается. Пропал у Антона дар речи и сердце забилось от волнения, а в голове лишь один панический крик: «Это мой соулмейт!»       — Ты, я вижу, с нашей последней встречи новых слов так и не выучил, — мужчина засмеялся собственной шутке и сел на стоявший у кровати стул, — ну, как себя чувствуешь?       — Так, словно по мне чья-то машина проехалась, — буркнул Антон, скрестив руки на груди. К слову, это было довольно сложно, ведь гипс упрямо не хотел сгибаться.       Мужчина посмеялся и над этой шуткой. В голове Шастуна даже появилась мысль о том, что он сумасшедший, но, прежде чем парень успел это озвучить, тот протянул руку и, продолжая улыбаться, произнес:       — Арсений Попов. Прости, что сбил тебя с правильного пути.       Антон хохотнул и здоровой рукой пожал предложенную ладонь.       — Кстати, — мужчина резко подорвался и, стянув с плеча небольшой рюкзак, вытащил из него пакет с мандаринами, — хочешь?       Недовольно поджав губы, Антон выразительно взглянул на Арсения и ткнул ему в лицо загипсованную руку.       — Конечно, все же так просто, — язвительно фыркнул он.       — Да ладно тебе, я почищу, — Попов с интересом оглядел изрисованный гипс, — это что, Микки Маус?       Шастун усмехнулся. С собственной руки на него смотрел выведенный черным маркером диснеевский персонаж с перекошенным лицом.       «Встал на скейт, очнулся — гипс» — гласила приписка к этому рисунку Позова.       — Да, мой друг решил, что это пиздец смешно.       — Но это ведь правда смешно.       Арсений оказался довольно… Необычным. На вид мужчине было около тридцати, но вел он себя, как подросток. Постоянно шутил, травил какие-то байки про больницу и чуть ли не каждые полчаса делал новое фото для инстаграма.       «И этот человек — мой соулмейт?» — каждый раз спрашивал себя Антон, но, глядя на счастливую улыбку Попова, тут же отбрасывал все сомнения.       Конечно, довольно странно, что им было суждено встретиться именно так и первое время видеться только в больнице, но, наверное, вселенной виднее.       — Если бы мне сказали, что для встречи с тобой мне нужно будет сбить тебя на машине, то я бы сдал на права еще в шестнадцать.       — А я бы, наверное, ходил по улицам в каске…       А еще Шастун рисовал. Рисовал много, так что его блокнот для эскизов закончился довольно быстро. И в основном все листы заполнились портретами Арсения.       «Нельзя быть настолько одержимым», — говорил себе парень, вырисовывая на бумаге еще одного своего личного Арсения.       Но потом Попов перешагивал порог его палаты, и все начиналось по новой. Красные от смущения уши, неловкие улыбки и приглушенные визги в подушку после его ухода. Антону нравился Попов. Парень не знал, было ли это чувство взаимным, но очень надеялся.       Надеялся, как глупая девочка-подросток. С другой стороны, не каждый же день он встречает своего соулмейта, верно?       — Но если мы с ним соулмейты, это ведь не значит, что он обязательно должен меня полюбить, да?       — Такую занозу, как ты, вообще очень сложно полюбить, — монотонно ответил Позов. На той стороне провода непрерывно звучал карандаш, скользящий по бумаге. Видимо, Дима продолжал работать даже в выходные.       — Думаешь?       — Конечно, — услышав обреченный вздох Антона, Позов засмеялся, — да шучу я. Прекрати уже строить из себя несчастного влюбленыша. Нормально все будет, Шаст.       Антон скептично хмыкнул.       — Ну да. Он дизайнер, я художник, и мы просто созданы друг для друга. Поженимся и умрем в один день от голода.       — Ага. Теперь только осталось рассказать об этом ему, — Дима недовольно зашипел чему-то своему, — черт… Слушай, Тох, я тут краску пролил, надо убрать пока не въелась.       — Я тебя понял, — вздохнул Антон, убирая от уха мобильник, — пока.       Сбросив вызов, парень откинулся на подушки. Зеленые глаза бесцельно уставились в давно уже надоевший потолок, в котором он знал чуть ли не каждую трещинку. Шастун больше не мог сидеть на месте. Чтобы вновь набраться вдохновения, ему нужны были новые места, знакомства, пейзажи. И, желательно, еще немного Арсения рядом.       Едва сдерживая глупую улыбку, Антон поднял над глазами загипсованную руку и вновь перечитал написанное мужчиной пожелание: «Выздоравливай скорее, пока у меня еще есть деньги на твое лечение P. S. Твой soulmate»       — Дурак, — тихо произнес Шастун, сам не понимая, к кому он обращается: к Арсению, написавшему полную глупость, или к себе, которому эта глупость казалась чертовски милой.       Понимал в эту секунду Антон только одно — если он не признается Арсению в своих чувствах, то его просто разорвет.       А на следующий день предстояла выписка. С трудом убедив друзей в том, что он мальчик самостоятельный и не нужно его встречать, Шастун собрал вещи и направился к выходу. Попов за весь день (а из больницы парня выпроваживали вечером) в палате так и не появился.       Конечно, было немного обидно. Антон ведь с самого утра продумывал тот момент, когда он, наконец, сможет рассказать мужчине о своей симпатии и, может даже, пригласит его в кино или еще куда-нибудь. А он просто не явился.       Недовольно хмурясь, Антон крепче сжал здоровой рукой лямку рюкзака и спустился вниз по лестнице.       — Антон Шастун, парень такой ушастый. Он еще улыбается мило, — Арсений стоял у ресепшена. Сжимая в одной руке букет ромашек, а в другой пакет мандаринов, он пытался объяснить откровенно скучавшей медсестре, кто ему нужен.       — Ну выписали мы его. Вот минуты три назад, — в очередной раз повторила она, но Попов ее уже не слышал. Заметив замершего на месте парня, Попов сорвался с места.       — Арсений? — Антон удивленно вздохнул, сделав шаг назад.       На секунду повисла неловкая пауза.       — Слушай, Шаст, — неуверенно протянул Арсений и отвел взгляд, — с самого детства я думал о том, каким будет мой соулмейт, и, честно говоря, я правда рад, что это оказался ты. В общем, — мужчина сунул в руки растерявшегося Антона ромашки и мандарины, — ты мне нравишься. Хочешь сходить куда-нибудь вечером?       Шастуну двадцать. Он взрослый, самостоятельный парень. И сейчас он глупо краснеет перед мужчиной, который совсем недавно сбил его на своей машине.       «Ну же, Тох, не тупи!» — завопило подсознание, но все, что смог выдавить из себя Антон это смущенное «ага-а… Круто».       А уже через месяц рука у Антона полностью зажила, и он вновь смог встать на скейт, надеть наушники и поехать вслед за вдохновением. Но на этот раз только под руку с Арсом.