Put the pedal to the metal

Япония встретила Джина прохладой, и это была настоящая отдушина после Сеульского пекла. Если бы не обстоятельства, Джин мог бы даже обрадоваться и счесть поездку своеобразным мини-отпуском. Но, к сожалению, отдыхом не пахло и близко. Все пять дней были загружены от рассвета и до глубокой ночи. Открывать филиал в другой стране — хлопотное занятие. А ещё приходилось увиливать, недоговаривать, умалчивать, просто пропускать звонки от Намджуна. Джину было противно от самого себя, но, во-первых, он подумал, что если это своеобразный тайм-аут их стремительно начавшихся отношений — то им можно воспользоваться, чтобы подумать, взвесить и проанализировать свои чувства; во-вторых, он, всё-таки, помнил своё обещание не летать на самолётах. А Япония по любому требует перелёта. Так что, у него была прекрасная отмазка тем, что он не хотел лишний раз Намджуна беспокоить. Он может сказать, что был в командировке, когда прилетит, если этот разговор вообще всплывёт. В день вылета погода резко испортилась. Дождь лил стеной. Сокджин, приехавший в аэропорт Итами заранее, угрюмо смотрел в стеклянные панорамные окна на взлётно-посадочную полосу, но практически ничего на ней не видел. Небо было базальтового цвета, с нависшими тяжёлыми тучами. Он всё думал, что его рейс отложат из-за погодных условий, но, как ни вслушивался, оповещений об этом не было. Когда же объявили посадку на рейс Осака-Сеул, Джин шёл к самолёту со смешанными чувствами. С одной стороны, торчать в аэропорту чужой страны не хотелось, хотелось домой, но с другой стороны, оставалось уповать только на то, что авиакомпания уверена на все 100 в своих пилотах, а те имеют навыки высшего мастерства. Настроение повышенной нервозности чувствовалось буквально в воздухе всего салона, и Сокджин порадовался тому, что сидит у окна. Опустив шторку, и хотя бы психологически отгородившись от вида за иллюминатором, он включил музыку в наушниках, и попытался расслабиться. Получалось довольно плохо. Каждая воздушная яма казалась предвещанием падения, а любая малейшая тряска — неизбежным концом. Сокджин старался не думать слишком много, но мысли, заглушая музыку, так и лезли в голову, поддаваясь напряжённо-взволнованному состоянию. Мысли о работе, родителях, братьях. О Тэхёне, который был лучшим другом за многие годы, о Юнги, Хосоке и Чимине, про которых даже не думалось по отдельности. О Намджуне. Мыслей о последнем было больше всего. Джин не мог не думать о том, что с Намджуном ему было…хорошо. Спокойно, уютно. Несмотря на необъективные, в общем-то, опасения, сомнения и иррациональный страх стать разочарованием семьи, Джин был твёрдо уверен, что Намджун — лучшее, что случалось с ним в жизни. Дни, проведённые так далеко от этого человека, пусть и прошедшие в запарке офисной кутерьмы — Джин осознал, НАСКОЛЬКО он скучает, только сейчас, когда голову не занимают цифры, отчёты и графики. Когда он летит домой, в ужасающий ливень, стараясь не думать о плохой видимости и прочих факторах. В Корее дождь закончился, судя по всему, совсем недавно, и стоял туман. Но пилотам всё же удаётся удачно посадить самолёт в Инчхоне, правда, только с третьей попытки, вымотавшей всем нервы, и с задержкой в больше часа. Джина почти колотит от этого рейса. Чтобы он ещё раз куда-то летел? Идите нахрен. Он достаёт с багажной полки свою небольшую сумку, в которой уместились все его документы и немного вещей, и всеми мечтами уже в своей квартире, в своей постели, спит под влиянием успокаивающего травяного чая часов десять. Джин идёт через зал встречи прилетающих, рассеянно смотря по сторонам, и вдруг останавливается. Прямо перед ним, в нескольких метрах, стоит Намджун. И при взгляде на него у Джина ёкает сердце. Намджун бледный, волосы торчат в разные стороны, а губы сведены в одну тонкую линию. Когда он срывается в его сторону быстрым шагом, Джину кажется, что он сейчас огребёт за всё хорошее. Но Намджун просто сгребает его в охапку и обнимает так крепко, что у Джина выбивает весь воздух из лёгких. Он порывается что-то сказать, но Намджун, отстранившись, берёт его лицо в свои ладони, и, заглянув в его глаза, говорит только лишь: — Не делай так больше, пожалуйста. И Джину, правда, стыдно. Ему стыдно, что он улетел, даже не сказав Намджуну об этом. И вялые оправдания о «небеспокойстве» кажутся такими крошечными сейчас, когда Намджун глядит на него. Они едут на такси до квартиры Джина в молчании. Только Намджун не отпускает его руку, смотря прямо в глаза, но кажется, что заглядывая в самую душу. Спустя буквально несколько минут Джин не выдерживает этого взгляда, и отворачивается к окну, хотя руку Намджуна сжимает сильнее в своей. Когда они подъезжают, Джун отпускает его, но не выходит следом. На вопросительный взгляд он отвечает чуть хриплым голосом: — Я к себе. Тебе после рейса нужно отдохнуть, — Он молчит несколько секунд. Улыбнувшись уголком губ, как-то неуверенно спрашивает: — До завтра? Джин кивает. Намджун как будто бы расслабляется от этого и мягко улыбнувшись, закрывает дверь такси и уезжает к себе домой. Джин стоит пару мгновений, смотря в след, а потом, взяв сумку, открывает дверь собственной квартиры. Она встречает его тишиной, спёртым воздухом и одиночеством. Это никогда не было проблемой для него. Он вырос с двумя братьями, и минуты спокойного одиночества были для него желанным временем для раздумий и отдыха. Но сейчас он чувствовал тяжесть и неприязнь к этому ощущению. Посещает мысль позвонить Тэ, но блондин отгоняет её: у младшего сейчас самый пик подготовки к показу, он не имеет права срывать его с места только потому, что ему вдруг, видите ли, взгрустнулось. Джин решает придерживаться плана, и наводит себе мятный чай, принимает душ, переодевается. Сидя на кухне с кружкой в руке, он отстранённо анализирует свои ощущения и имеющиеся у него в известности факты. Он — примерный сын. Он хочет быть таким. Он принимает эту мысль, отрицаемую до последнего, но глупо отрицать очевидное. Отец приказал ему лететь в Японию, Джин не хотел, но полетел. У него есть интересная, но не особо любимая работа у отца в компании и он скоро должен вступить в должность совладельца. У него есть любимое дело, его салоны продаж авто. Дела идут вполне стабильно. У него есть гонки, его хобби, его страсть, также приносящая доход. Нестабильный, рискованный, но азартный и живой во всех смыслах бизнес. У него есть друзья. У него есть Намджун. Намджун. Ким Намджун, автомеханик, любитель литературы и нелегальных гонок. Милый, умный и заботливый. И любящий. За три месяца их отношений, он никогда не говорил Джину этого прямо, не было между ними слов «я тебя люблю», но Джин это чувствует в его прикосновениях, Джин это видит в его взгляде. И, чёрт возьми, он сам любит его. Он любит Намджуна. Так сильно. Он не знает, как точно описать всё, что чувствует, но если это не любовь — то Джин тогда ничего не понимает в своей жизни, и вообще зря прожил все свои 25. Джин осознаёт это сейчас в полной мере. После почти недели разлуки, после тяжёлого рейса, грозящего быть последним в его жизни, после взволнованного взгляда встречающего его Намджуна. Допив чай, и отставив пустую кружку, Джин приходит к решению. Он стоит на развилке нескольких дорог, и завтра будет известно, по какой он пойдёт, куда и с кем. Всё будет зависеть от завтрашнего дня. *** Утро субботы, но это не отменяет того, что Джин встаёт по будильнику и тщательно собирается в офис. Нужно отвезти документы, отчитаться о проделанной работе. Он ловит себя на мысли, что как-то подозрительно спокоен для человека, который, возможно, совершит сегодня поворотные вещи в своей жизни. Подъехав к зданию и поднявшись прямиком в кабинет главы компании, он видит своего отца за компьютером. Тот сразу отвлекается на вошедшего Сокджина. — Сокджин. Рад тебя видеть, — На его лице и правда едва заметная улыбка. — Как долетел? Мама очень волновалась вчера из-за погоды. Джин нервно кусает щёку изнутри. Разговоры не по работе всегда отвлекают его, сбивают с намеченного. — Полёт был нервным, но всё нормально, — Он кивает. — Вот документы. Всё тоже в полном порядке, отчёт я составил. Могу кратко изложить, если нужно. Но отец отрицательно качает головой. На его лице всё ещё тень улыбки. Это не улыбка в полной мере, но и не привычная маска серьёзности и предельной сосредоточенности. Джину кажется, что его план слишком хрупок, а решимость тает с каждой секундой всё быстрее. Отец смотрит на него взглядом, который Джину трудно идентифицировать. Ким-старший сцепляет руки на столе в замок, и не спускает с него глаз. — Я бы хотел с тобой поговорить, Сокджини, — Джину едва хватает самообладания не позволить бровям улететь под чёлку в удивлении. Тон, слова, само обращение — что ж, видимо, не один он решил что-то на сегодняшний день. Он кивает, потому что отец явно ждёт от него реакции. — Я не сомневался, что с японским отделением не будет проблем. Я полностью доволен тобой, отчёт, что ты подготовил, я, несомненно, прочту позже, но я и так в курсе событий, чтобы отдать тебе должное. Я долго думал об этом, но теперь уверен, что ты готов полностью и полноправно стать моим соучредителем в нашей — отец выделяет это слово голосом, а у Джина пересыхает в горле. — фирме. Отец делает паузу, и смотрит на него, а у Джина в голове сразу куча мыслей. Как этот человек перед ним может быть таким всесведущим?! Как так получается, что когда Сокджин принимает решение, то отец делает что-либо, что буквально выбивает почву из-под ног? Джин всё утро настраивался на одно, а в итоге получает совсем другое развитие событий. Он отчётливо понимает, что шёл к этому моменту, к этим словам несколько лет упорного труда и работы не покладая рук, сил, личного времени и отдыха. Это статус, это влияние, это признание его заслуг. Эта должность — его «кровь, пот и слёзы». Так почему же, когда желаемое буквально в его руках, он испытывает сомнения? Он молча смотрит на отца, не в силах вымолвить даже принятые в этой ситуации слова, насколько для него это большая честь и всё в этом духе. Отец, видимо, чувствует исходящие от Джина сомнение и долю неверия, потому усмехается даже как-то весело, и продолжает. — Да. Я знаю, как ты долго к этому шёл. Понимаю твоё удивление. И ты, конечно же, достоин этой должности и будешь лучшим и незаменимым на ней, — мужчина кивает и улыбается ему, а Джин внезапно начинает чувствовать подвох. — Но есть буквально два момента, которые я бы озвучил здесь и сейчас, пока мы не приступили к подготовке соответствующих бумаг. Отец откидывается на спинку своего кресла. Он довольно расслаблен, а Джину кажется, что он сейчас превратиться в статую. Разумеется, здесь есть подвох. Дополнительные условия. Он всё-таки такой наивный, раз подумал, что отец не подготовил что-то в качестве ложки дёгтя. — Во-первых, не думаю, что у тебя останется время на твоё маленькое нелегальное увлечение гонками, — Улыбка отца становится слегка саркастичной, а Джин медленно решает, что его утренний план был всё-таки довольно не плох. — Сам понимаешь, в полном объеме вести два бизнеса одновременно крайне тяжело, а я не думаю, что ты откажешься от своих автосалонов. Так что тут, как говорится, из двух зол. Джин не может не думать о том, что в какой-то степени, его отец, конечно же, прав. Быть директором пусть небольшой, но всё же сети автосалонов, и одновременно являться содиректором юридической компании — будет очень сложно, и совмещать это с гонками представляется невозможным. Но он мог бы попытаться. Он прочищает горло, прежде чем спросить: — А второй момент? Отец смотрит на него некоторое мгновение. Джин уже понимает, что если гонки отец поставил на первое место, то второе будет ещё хуже. Потребует от Джина отказаться от чего-то ещё более дорогого его сердцу. Отец медленно кивает, и вновь заговаривает, почему-то отведя от него взгляд, впервые с начала разговора. — Как я говорил тебе недавно, мне всё равно, с кем ты делишь свою постель, — Джин сжимает руки в кулаки на своих коленях. Ну, вот и оно. Отец не смотрит на него, делая паузы между предложениями, которые впиваются в Джина, словно стрелы. — Но твоя личная жизнь — это репутация компании, это я тебе тоже говорил. И если ты станешь вместе со мной полноправно представлять компанию, как директор — ты должен иметь соответствующий статус в обществе. Отец снова возвращает на него взгляд, а Джин сжимает зубы. Что ж, скажи это отец. Да, скажи это, глядя мне в глаза. — Ты должен жениться, Сокджин. Странно, но после этих слов, Джин как-то даже выдыхает облегченно. Этого следовало ожидать. Всё же у Судьбы странный юмор. В конце концов, то, к чему он готовился с утра, ожидаемо случится сейчас. Он разжимает кулаки, как-то рассеянно кивает своим мыслям. Отец же принимает этот кивок за согласие на его условия, и на его лице появляется победная улыбка с долей облегчения. Видеть это облегчение для Джина несколько смущающе и даже хочется поддаться лёгкому уколу совести, но отец, воодушевленный кивком, решает более подробно изложить свой план, чем только укрепляет в Джине решимость с каждым словом. — Я, честно сказать, думал, что ты станешь возражать на это, но я рад, что ты настолько умён, насколько я полагал, и согласен со мной. Что ж, если на то пошло, то у меня есть и девушка на примете, очень милая, умная, из хорошей семьи. Дочь министра Вана, ты её, кажется, даже видел пару раз на встречах. Я, конечно, не говорил ещё с министром, но, думаю, что он тоже будет не против, если у его дочери мужем будет такой человек, как ты. И раз так, то… — Нет. Твёрдо, отрывисто и непоколебимо. Отец, прерванный на середине фразы, встречает его взгляд, и Джин может заметить тень удивления в его глазах. — О, ну если не дочь Вана, то можно, конечно, подумать над ещё вари… — Нет, ты не понял, отец, — Джин не отводит взгляд. Он чувствует, что ушедшая было уверенность, вернулась сполна. Да, он принял решение ещё вчера, обдумал его ночью, удостоверился в нём утром, и потому уверен, что это не спонтанное желание. Не сумасбродство. Это решение было в нём давно, оно росло и крепло, иногда чахло и почти умирало, но потом вновь появлялось и заявляло о себе. Сейчас это решение крепко и высоко поднялось, утвердилось в нём, как огромный дуб. — Ты не понял меня. Я не буду жениться. Ни сейчас, ни когда бы то ни было. Отец поджимает губы. Всё довольство и одобрение исчезает из его взгляда. Но всё же он решает воззвать к голосу разума в Джине. — Я понимаю, что это для тебя неожиданно сейчас. Но просто ты должен подумать над этим, всё взвесить, и… — Нет, — Джин снова перебивает его на середине фразы. Этого не случалось никогда, но он понимает, что или идёт сейчас до конца, или так и будет подчиняться воле отца, быть примерным сыном, но не жить своей жизнью. — Позволь теперь мне высказаться. Он делает быстрый глубокий вдох, это одновременно успокаивает, и сосредотачивает. — Я глубоко уважаю тебя, отец. Я всегда был уверен, что не похож на тебя, что мы слишком разные. В какой-то степени, это верное утверждение, но всё же характерами мы похожи, — Джин чуть усмехается. — Если бы я был не похож на тебя, у меня бы не было всего того, чего я добился. И я ценю то, что ты видишь во мне своего преемника, все слова одобрения, которые ты сказал сегодня, имеют для меня ценность, я хочу, чтобы ты знал и понимал это. Джин смотрит отцу в глаза. Тот немного хмурится, но всё же не отводит взгляд и не перебивает. — Я долго шёл к тому, чтобы быть равным тебе. И теперь, когда ты решаешь, наконец, что я достоин занять место рядом с тобой, мне… Мне это больше не нужно. Нет, подожди, я не закончил, — Отец, собравшийся было что-то сказать, вновь облокотился на стол. Его нахмуренные брови давали понять, что то, что говорит Джин, ему не нравится, но перебивать он не стал. Джин моргает пару раз и продолжает. — Мне это больше не нужно. И условия, которые ты предлагаешь, делают эту должность ещё более ненужной и нежеланной. И если с первым пунктом, я, возможно, нашёл бы выход и что-нибудь придумал бы, то твоё второе условие для меня абсолютно неприемлемо. И причину ты знаешь, — Он делает паузу, пытаясь получше подобрать слова, но решает, что к чёрту это всё. Он говорит, что думает. — Уверен, что моей жене не понравится, что у её мужа будут любовники мужчины, и я в любом случае думаю, что изменять в браке — это низко, и это во-первых. Во-вторых, у меня уже есть человек, к которому я испытываю чувства, — Джин видит, как отец сжимает челюсть сильнее, как по скулам бродят желваки. Это его нисколько не трогает. Он говорит, что думает, и уверен в своих словах. Лёгкая улыбка сама по себе появляется на его лице. — Я люблю этого человека. И да, это тот самый «неотёсанный автомеханик», как ты изволил выразиться, и он — лучший человек, которого я встречал за свою жизнь. Он поднимается со стула и становится перед отцом. Смотрит долгим взглядом глаза в глаза. Отец не говорит ни слова. Что ж, в таком случае, так даже лучше. Можно закончить тем, чем Джин и собирался закончить их разговор. — Исходя из всего мною сказанного, я благодарю за честь, которую ты хотел оказать мне, сделав своим соучредителем, но я вынужден отказаться. И думаю, что мне лучше подать в отставку прямо сейчас. Я больше не могу и больше не хочу работать здесь. Дальше я хочу идти своей дорогой. Отец смотрит на него с ничего не выражающим выражением на лице. Он не хмурится, не кривит губы в усмешке. Ничего, что могло бы выдать его эмоции и мысли. — Я принимаю твою отставку, — Его голос тихий и спокойный. Джин всё ещё не может считать его мысли или реакцию, но он уже и не должен. Он кланяется в почтительном поклоне, и, развернувшись, собирается уйти из кабинета. Он уже берется за ручку двери, как отец окликает его. — Сокджин. Джин оборачивается. Взгляд отца вдруг кажется ему усталым, непривычным. Он вдруг чуть улыбается ему. — Ты и правда похож на меня, Сокджин. Джин сглатывает и, тоже чуть улыбнувшись в ответ, кивает и выходит из кабинета. *** Когда он едет к квартире Намджуна, то чувствует себя странно. Свободно. Легко. Так, как будто он разрубил цепи, сковывающие его в течение долгого времени. Словно он впервые вздыхает полной грудью. И понимает, что Намджун сделал намного больше, чем кто-либо из его прошлых мимолетных возлюбленных. Он не изменял мир вокруг него, он изменил его самого. Но не старался подстроить под себя, а наоборот — дал стимул понять самого себя, пересмотреть свои желания и вообще всю свою жизнь. Принять себя таким, какой есть. Он влетает в подъезд, буквально взлетает по лестнице и давит кнопку дверного звонка. Намджун открывает ему через долгие пару минут, взъерошенный, заспанный, в домашних шортах и футболке, с волосами торчком. И от этого Джина накрывает такой волной нежности, что он чуть ли не захлёбывается ей. Намджун, увидев его на своём пороге, мгновенно просыпается. На его лице смесь удивления, радости и настороженности. — Привет. Ты же знаешь, где ключи, почему… Но Джин не даёт ему договорить. Буквально врезается в него и порывисто целует, так, как должен был поцеловать вчера в аэропорту, как только увидел его в зале ожидания. Джун сначала удивлённо раскрывает глаза, но секундой позже сжимает его в своих объятиях так крепко, что Джин с трудом может вдохнуть в поцелуй. Отстранившись, он с улыбкой говорит то, что имеет сейчас такое большое значение: — Привет. У меня две новости. Во-первых, я тебя люблю, — На этих словах в глазах Намджуна буквально вспыхивает такое счастье, и Джин сам счастлив видеть его в чужих глазах, что чуть не забывает про вторую новость. — А во-вторых, я ушёл из компании отца. Уволился. Всё. Намджун ничего не говорит на это, просто берёт его лицо в ладони и целует обе щёки, и это говорит намного больше слов. Вечером они едут на окраину города, где собрались лучшие гонщики со всего мира, где гул моторов, запах бензина и крутые авто всевозможных марок. Где алкоголь, девушки в коротких платьях и громкая музыка. Где их друзья уже ждут их в предвкушении скорости, драйва и адреналина в крови. Первый вечер ежегодного фестиваля нелегальных гонок FunRaceFest объявляется открытым.