Хоооодоооррр...

Тьма... Бесконечно долгий миг воин находился во тьме. Начало появляться беспокойство, что нет ни света, ни полета к вратам Вальхаллы, а есть одна лишь тьма вокруг. Но не успел он по настоящему забеспокоиться, как его грудь жадно втянула воздух. Он распахнул глаза, и первое, что ощутил — боль. Не та тупая, уходящая боль от раны в боку, а острая, пульсирующая вспышка в голове, будто кто-то со всей силы огрел его молотом. Легкие судорожно втянули воздух — холодный, влажный, с запахом навоза и мокрой земли. Воздух, которого не должно было быть. Он резко сел. Мир качнулся. Перед глазами все плыло, словно он смотрел на мир сквозь мутную воду. Ощущение, как после трехдневной пьянки, закончившейся мордобоем и сном в сточной канаве. Он грузно потер переносицу, пытаясь проморгаться, и с удивлением отметил, какими огромными и незнакомыми показались ему его собственные руки. Мозолистые, но не от рукояти топора, а от тяжелого, тупого труда. Ясность возвращалась медленно, неохотно. Викинг огляделся. Он сидел на грязной земле внутреннего двора какой-то крепости. Стены из серого камня, угрюмые башни, уходящие в свинцовое небо. А в центре — огромный чертог, сложенный из массивных бревен, настоящий дом для конунга или даже бога. Осмотревшись вокруг, он смог углядеть лишь стоящую рядом огромную лошадь и коновязь, к столбу которой и был привязан этот ретивый конь. В круговую были крепостные стены с защитными башнями по периметру, а далее, в центре устремлялся ввысь огромный чертог со множеством лестниц и переходов, притулившихся к его бокам. Чертог был воистину огромен. - Слава ассам и ваннам - подумал воин, - боги воздвигли впечатляющий чертог для павших героев. В таком не стыдно будет пировать до наступления Рагнарёка, когда храбрые мужи и валькирии придут на последнюю битву. Пока он лицезрел божественные чертоги, к нему со спины подошёл воин в сыромятном доспехе и заговорил. - Эй, здоровяк, ты цел? - человек смотрел с долей уважения, будто воин перед ним выпил бочонок эля в одно рыло и не поморщился. - Этот конь из пекла, на котором приехал Амбер, крепко тебя лягнул. И прямо в голову. Викинг, не вполне понимая, перевел взор от воина на черного скакуна. Тот и вправду ржал и переступал копытами довольно возбуждённо. Прикинув размер зверюги, викинг молча согласился, что если такой лягнет в голову, то человек вряд-ли уже проснется. - Я думал, ты уже не очнешься, и даже отправил Тома за мейстером - продолжил стоящий рядом воин - только я было собрался проверить дышишь ли ты вообще, как ты вскочил. Он подошёл, слегка пригнулся и протянул пальцы к голове викинга. Не найдя в намерениях мужика опасности для себя, викинг не двигался. Внезапная тупая боль вспышкой взорвалась в том месте, куда прикоснулся этот человек, и викинг на одних инстинктах схватил его и отшвырнул от себя на добрых десять шагов. Улетая, человек заканчивал говорить что-то про "здоровый шишак". Викинг краем сознания отметил, что взрослого мужика получилось отшвырнуть словно ребенка. Благо, улетевший мужчина не пострадал. Двор был большой, покрытый грязью, что бывает после дождя. Он лишь крутанулся вокруг себя пару раз, и, с трудом, покачиваясь, стал подниматься из грязи. Викинг не стал слушать, что он там возмущённо говорил про "бешеных великанов, что не понимают своей силы", и встал с земли, немного пошатываясь, направился в сторону гостеприимно распахнутого входа в чертог. Запахи, что тянулись оттуда, просто сводили с ума. Головная боль как-то резко прошла, и даже шаг выровнялся от предвкушения пирушки. Викинг ворвался в общий зал, и его ноздри жадно втянули запахи жареного мяса, пролитого эля, пота и дыма. Голод, животный, первобытный голод, скрутил его нутро. Он расправил плечи, чувствуя непривычную мощь в этом новом теле, и заорал во всю глотку, приветствуя богов и этот пир: — ОДИИИИН!!! Но вместо громового имени Всеотца из его рта вырвалось нечто чудовищное, нелепое, бессмысленное: — ХОООДОООРРР!!! Слово прокатилось под сводами зала, гулкое и басовитое, как мычание быка. Достойный народ в чертоге на несколько мгновений замер, уставившись на вошедшего. Десятки глаз — удивленных, насмешливых, пьяных — впились в него. Музыка оборвалась на полутакте. А затем зал взорвался хохотом. Громким, раскатистым, унизительным. Ярость обожгла викинга. Что это за шутка? Локи, это твои проказы? Он нахмурился, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и снова попытался произнести имя своего бога, уже тише, для себя: «Один». — Ходор, — вновь вырвалось из его рта. Он попробовал сказать свое имя. То, которое враги шептали со страхом. — Ходор. «Смерть». — Ходор. «Вальхалла». — Ходор. Каждое слово, каждая мысль, облеченная в звук, превращалась в это идиотское, бессмысленное мычание. Он, воин, оратор, тот, кто мог увлечь за собой драккар полный людей, был заперт в этой клетке из одного слова. Гнев сменился холодным, цепким страхом. Его лишили голоса. Лишили имени. И тут его взгляд упал на запеченного поросенка с яблоком в пасти, стоящего на столе неподалеку. Голод взревел с новой силой, заглушая страх и ярость. Если он не может говорить, как воин, он будет действовать, как зверь. Он решил не заморачиваться пока проблемами с речью. Сперва — жратва. — Ходор, — пророкотал он, и это слово теперь звучало не как бессмыслица, а как обещание, как угроза. Он двинулся к столу, расталкивая людей, как щепки. Двое оруженосцев, что сидели перед поросенком, не успели и слова сказать, как могучие руки схватили их за шкирку ишвырнули в сторону, словно мешки с требухой. Освободив себе место, он плюхнулся на скамью, схватил поросенка обеими руками, игнорируя посуду и приборы, и с хрустом вгрызся в его сочную, жирную спину. Сок и жир потекли по его бороде. Он ел. И в этот момент ему было плевать на Вальхаллу, на Одина и на весь этот проклятый мир.