гиены скалятся, нахуй гиен

Мирон разлепляет глаза и с трудом переворачивается на спину, чтобы сделать вдох — все его тело ломит и скулит, а веки тяжелые как целый груз вселенной. Во рту будто кошки насрали, ужасно хочется пить и ссать. — Какого хуя, — хрипит он, потирая лицо, и что-то сразу идет не так: руки его не слушаются, а лицо будто вылеплено из говна. Вставать тяжело: шея затекла, в затылке дико пульсирует боль, а конечности совсем непослушные. Яркий дисплей смартфона показывает только начало пятого утра, и мысли потихоньку начинают складываться в разумные цепочки. Когда Мирон взахлеб глотает воду из графина и нашаривает рукой пачку сигарет, жизнь вдруг становится чуть менее отвратительной. В голове вдруг всплывают вопросы: "Какого хрена вчера было?", "Почему мне так плохо?" и, самое главное — "Где я, блять, вообще нахожусь?". Бледный свет из окна привлекает внимание — обшарпанная белая краска на старых деревянных рамах немного удивляет, потому что, ну, откуда бы взяться таким ебануться древнейшим окнам у кого-то из приятелей Мирона? Стекло пыльное, в разводах от пальцев, а за окном — пиздец! — мрачный дворик-колодец с почерневшими желтыми домами. Фёдоров не торопится паниковать, он вскрывает туго засевшую раму и долго курит на улицу, вглядываясь в бесконечно тихое весеннее небо. Все же Питер уютный и родной по утрам, когда вокруг никого не остается, когда ты умираешь от похмелья — он как старый добрый друг, готовый подставить свое сырое серое плечо. Интересно, думает Мирон, где же он все-таки находится. Этажа с третьего — примерно, потому что считать тяжело — не видно толком ничего за пределами двора. На соседнюю крышу приземляется жирный голубь и долго вглядывается в лицо мужчины, наклонив свою птичью голову. Мирон чувствует тонкую метафорическую связь между собой и этой птицей. Он вздыхает, тушит сигарету о ржавый уличный карниз и тихонько прикрывает за собой окно. В крохотной комнатушке никого больше нет, глаза нашаривают смятую простыню, настенные часы и длинную тумбу, заваленную всяким хламом. Квартира определенно старая, вряд ли ее обставляли со вкусом или смыслом — наоборот, накидали от руки, налепили обои с закрытыми глазами и оставили. Ничего здесь не поменялось с досоветских/советских времен, и перемены никакой существенной, как писал Евтушенко, не предвидится. Мирон осторожно выходит в узенький коридор, минует санузел и оказывается на такой же тихой кухне, еще более старой, грустной, нагоняющей приятную российскую тоску. На подоконнике пылится почерневшая пепельница, в углу плиты одиноко стоит такой же почерневший чайник. Хозяин квартиры наверняка не очень заботится о состоянии своего жилища. К слову о хозяине, какого черта тут никого нет? Не мог же он самостоятельно пробраться в чужой дом и завалиться тут спать? Даже в худшие свои времена Мирон себе такого не позволял: завалиться и уснуть в канаве или под скамейкой — блять, да! Но чтобы взлом с проникновением... Над раковиной висит огромное битое зеркало, Мирон подходит ближе, потирает лицо ладонью и открывает блять глаза . — Ч-чего, бля?.. Ходят слухи, что Оксимирон — легенда, о непомерных размерах чсв которой слагаются легенды далеко за пределами русского рэпа, а его огромный вклад в развитие культуры, несомненно, еще не до конца осмыслен и оценен современниками. Оксимирон не может запятнать свою репутацию, даже если по уши стоит в дерьме, и в этом, пожалуй, его самая большая заслуга. И проклятие. И тут Мирон стоит посреди незнакомой квартиры чужого дома, проводит дрожащими пальцами по лицу и не может понять, где именно наеб, где, где, и почему на него в отражении смотрит... Гнойный? На негнущихся ногах он отходит от зеркала и падает на чудом оказавшийся позади стул. Сердце пропускает удар, по спине пробегают мурашки. — Если это сон, — бормочет он, отрицательно мотая головой, — то пора бы проснуться, Янович.

***

Утро для Славы начинается мерным тиканьем часов где-то над головой. Он сладко тянется в кровати, и впервые за столько лет его спину не ломит от сна в неудобном положении. Утро заглядывает в огромные окна своим рыжим носом, и Слава, еще сонный, слегка изумлен тем, что видит, распахнув глаза. Он резко садится на кровати, быстро оценивает обстановку и спрыгивает с — какого черта! — роскошной по его бичевским меркам кровати. Под ногами гладкий паркет — не скрипят половицы, не холодит кожу бетон, стены такие высокие и светлые. "Ебаная жизнь, где я?" — взволнованно думает Слава и пытается найти в одеялах свой телефон — старую тыкалку, купленную по дешевке у каких-то цыган на рынке. Дисплей телефона встречает его привычной картинкой, часы спокойно себе показывают "10:03", и небо не падает на землю. Слава в недоумении чешет подбородок, затем проводит по голове, и из горла вырывается сдавленный крик. Волосы! Он, блять, какого-то хрена лысый как чертов Оксимирон! "Кажется, кто-то вчера неплохо провел время", — с презрением к себе из прошлого думает он, быстро набирая Светло смс-ку. "Привет", — пишет он, затем чертыхается, мол, какого хуя, стирает, и пишет заново: "Я блять вообще где ваня ало". Вдруг он думает, что может оказаться в комнате не один, и обводит помещение подозрительным взглядом, но никого нет. Тихо. Все те же часы раздражающе стучат по голове. Окна широкие, светлые и чистые, Слава подходит ближе и жадно хватает глазами вид на весенний Питер, светлый, розоватый и в оживленных лентах дорог. — Нихуево так меня занесло, — говорит он вслух. "Неужели я наконец-то додумался подставить жопу под богатого папика?", — смеется Слава, но никто больше не смеется с этой шутки, поэтому он снова переключается на переваривание происходящего. — Мда уж. И вдруг он дергается. С голосом что-то не то: посадил его на пьянке или заболел? Звучит кошмарно непривычно: — Гнойный пидор! — громче. Ой. — Гной-ный. Сла-ва. Какого хуя? Слава проводит пальцем по губам, затем опускает взгляд ниже и подмечает, что и одет он как-то странно, да и вообще... Кидается к зеркалу, смотрит на отражение секунду, две — и кричит. В голове набатом достукивает сердце — бам-бам-бам, из идеально чистого, широко зеркала на Славу смотрит ебаная еврейская рожа. Как будто кто-то решил приколоться или еще чё. Хватает десяти минут, чтобы Карелин прекратил кидать по сторонам вещи, щипать себя за руки и кричать. Он находит телефон и звонит Ване, нервно отстукивая пальцами по столу, пока слушает гудки. — Алё, — сонно тянет Светло на том конце провода. — Ваня, блять! — кричит Слава и сам пугается своего голоса. — Ваня, подъем, война началась! — Дядь, ты чё, упал? Кто это вообще? — Это батя твой звонит, узнал, что ты пидорас! — раздраженно пыхтит Слава, нарезая круги по комнате. — Друг блять твой, брат кровный, Славик! Давай уже приходи в себя, мне, кажется, пиздец...