гиены скалятся, нахуй гиен

Слава бездумно принимает входящий с неизвестного номера в тот момент своего состояния, когда все кажется неважным, бессмысленным. Он сидит на полу, опираясь на кровать, и водит пальцем по крошке разбитого стекла. — Алло. Слава. Голос в трубке какой-то искаженный, но интонация та самая, с паузой, с нажимом, но без эмоций — он заслушал до дыр, изучил, и теперь даже не сомневается в том, кто ему звонит. — Да. Я тут, кажется, попал. — Смешок искренний, уже без истерики или паники. Крошка стекла больно шершавит кончики — чужих — пальцев. — Надо встретиться. Ты где? — В царских, блять, покоях. — Он вдыхает-выдыхает и решается: — Мирон? Трубка на пару долгих секунд замолкает, и в голове у баттл-рэпера проносится ебаный вихрь из мыслей, предположений и догадок. — Да. Они договариваются встретиться в одном закрытом лаунже на Петроградской, чтобы все обсудить. Слава истерично смеется, не соображая, какого хрена вообще происходит и что им вдруг нужно обсуждать. Как будто это как-то решит ситуацию. Он снова набирает Фаллену и жалуется, жалуется, пока тот пытается уточнить, чем именно въебан Слава и когда его отпустит. Проходит полчаса из отмеренных двух, Слава поднимается с пола, лазает по шкафам и ящикам, роется в каких-то папках — скучно, ничего интересного, никакого компромата. Он отмечает пластинки и баночку лекарств, просто хуева туча, как будто он попал на хату какого-то неизлечимо больного деда. Но все-таки нужно собираться, наверное? В квартире ужасно тоскливо и тихо, почти как в его затхлой конуре, только светло и подороже будет, со вкусом. На секунду проскакивает мысль, что они не такие уж и разные в этом плане. В шкафу аккуратно сложена одежда, по ящикам расфасовано нижнее белье, рубашки висят, выглаженные, отдельно. "Интересно, — усмехается он про себя, — как Мирон Янович отреагирует на ебучую помойку в тумбе?". Кому-то в этом плане, очевидно, повезло больше. Надо же! Оказаться в теле венценосного барана всея рурэпа, таскаться по его квартире на Невском, валяться на удобной кроватке, натягивая дорогущие носки — смешно: голый, в носках, Слава сейчас был одет в несколько раз дороже, чем обычно, завернутый с ног до головы шмотьём. Он завис перед шкафом надолго, придирчиво оглядывая предоставленный выбор и раздумывая, как бы приодеться, чтобы сам Оксимирон его увидел и сказал: "Пиздец, Гнойный, ты ебаное позорище". Подрочить бы еще, с каким-то приятным отвращением думает Слава и рассматривает предоставленную для жизни оболочку. Н-да, Мироша явно не фанат ЗОЖа или хотя бы... еды? Слава поднимает вверх руку с худыми пальцами, цепляется взглядом за синие вены под кожей, за черную кляксу сансары, затем ведет этими пальцами по щеке и... пугается. Нахуй это странное дерьмо, пускай Оксимирон сам дрочит свой солнцеликий хер! Добраться до места назначения довольно трудно, поскольку приходится осознавать свое местоположение в пространстве, порыться в вещах в поисках денег, карточек, может, ноутбука. Карелин даже успевает опрокинуть чашечку крепкого поганого кофе, так как не находит на кухонных полка чая. До метро, благо, тащиться не приходится, так как домик у Окси расположен действительно в хорошем райончике. Обосраться бы жить здесь. Слава на всякий случай натягивает на голову капюшон, вызывает такси и пытается не отключиться в дороге, то и дело пугаясь своего мутного отражения в стекле. Мирону же оказалось уехать из этой престарелой помойки в разы сложнее. Денег при себе не оказалось, телефон как назло сел, а гребанный Слава Гнойный явно не разбрасывал по углам мелочь на проезд, так что пришлось сесть и подумать, как вообще действовать далее. Он плетется пешком до ближайшей станции метро, так как несколько раз все же бывал в этом районе — порядком давно, когда еще известность не легла на него неприятными последствиями. И он знает, что находится не на отшибе Питера, а не так уж и далеко от места назначенной встречи, хвала небесам. Мирон хочет закурить, выпить стакан крепкого вискаря и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию, однако не располагает подобной роскошью. Все, что ему остается, — это отворачиваться от витрин, опускать взгляд в асфальт и заглушать рассуждениями шум вокруг. Он добирается до сырого дворика задолго до Славы, прошмыгивает между припаркованными машинами и без сил падает на затерянную в тени скамейку. Что же за дерьмо с ним вообще происходит? Смеркается, воздух становится сухим и спокойным, будто даже напряженным и наэлектризованным — определенно будет гроза. И вместе с последней мыслью Мирон ощущает, как холодные капли приземляются на пальцы.

***

Они встречаются молча, Мирон со спокойным ужасом глядит на себя с чужой мимикой, чужой ухмылкой и этим странным прищуром глаз. Кивком Федоров велит следовать за ним, и под гулкий шум дождя они поднимаются по темной узкой лестнице. Идти тяжело, ноги как будто чужие... То есть, конечно, чужие. На входе в лаундж Мирон ударяется головой о балку в стене и слышит смешок позади — вот она участь этого рослого еблана. — Сейчас ты поздороваешься с Лехой, спросишь, как там у него дома, а потом сошлешься на важный разговор. Мы уйдем. Все понял? Гнойный? — Это внешность так меняет людей или мне всегда было насрать, что ты там говоришь? — огрызается Слава и расплывается в улыбке, когда Мирон окидывает его скептическим взглядом. Так непривычно, что хочется истерически рассмеяться. Его же лицом уделал, какая крыса! Мыслей у Мирона в голове куча, они роятся и вызывают головную боль, но у него под рукой как раз нет ни одной пластинки, чтобы хоть немного поубавить панику и горький привкус на кончике языка. Перила лестницы как будто тоже горькие под пальцами, они вроде кажутся влажными, податливыми, и в какой-то момент начинают растекаться смолой. Как из-под толщи воды Мирон слышит голоса и натягивает капюшон толстовки посильнее. — Привет, — улыбается Слава в чужом теле, пожимая протянутую руку. Он сначала хочет поиздеваться над Мироном и вытворить какую-нибудь неведомую ебанину, но в последний момент кидает на Федорова короткий взгляд и спешивается. — Че как ты, как дома? — Да слушай, вроде налаживается все. Сам как вообще, получше после той тусовки? — В его голосе столько волнения, что Слава на пару лишних секунд теряется. Он пытается найти взглядом Мирона, но тот укутался в капюшон и стоит чуть позади. — Д-да, как всегда, — кривится Слава и зачем-то хлопает по карманам штанов. — Ладно, бро, нужно бежать — перетереть кое-что с человечком. Пересечемся! — и он снова без желания жмет чужую шершавую ладонь, зацикливая свое внимание на мелочах, чтобы отвлечься.

***

— Назови хотя бы одну жалкую причинушку тащиться сюда, а не посидеть у царя в хоромах. Слава падает в кресло и трет лицо руками, на секунду забывшись, и дергается, когда пальцами касается еврейского шнобеля. Бедный Мироша, неужели он всю жизнь так и живет: задевает прохожих своим клювом, мочит его в чашке кофе... — Если бы хоть одна душа увидела вот это, — Мирон обводит руками свою-чужую голову, — у меня возле дома или в фойе, я бы удавился твоим вонючим носком со стула. Понимаешь? — Естественно. Куда нам, уродам и холопам, по вашим дворцам шастать. — Я не об этом, ты же... — Да понял я, дядь, ты это, успокойся. Шучу просто. Шутка Мирону не кажется смешной, его вообще эта ситуация не забавляет нисколечки. Логика и здравый рассудок подсказывают, что он просто принял лишка и сейчас, должно быть, валяется в остывшей воде ванной и бредит. Определенно бредит. Слава мешкается, роется по карманам мироновой толстовки и кидает на стол две пачки таблеток. Мирон вскидывает брови. Машнов замечает, как интересно выглядит его собственное лицо с такой надменной физиономией, хоть сейчас бы сам себе отдался. Точнее, выходит, не себе, а Мирону... "Блять, что за мысли". — В общем, порылся в твоих дедовских шкафах и нашел вот такие колеса. Априла.. Алопри... Короче, от кукухи или для кукухи. А я говорил, что у тебя с этим не все в порядке! Ну, и еще, на всякий случай, обезбольчика захватил, вдруг тыква болеть будет. А это ведь моя тык... — Слава, — морщится Мирон. — Замолчи. Спасибо тебе. Это, правда, важное лекарство. Но Федоров не двигается в сторону таблеток. Он прикрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов. — А я ниче такой, со стороны, — смеется Слава. Ему очень, очень стремно и тяжело, но Окси совсем плох, вот-вот, гляди, в обморок шмякнется. Однако попытка разрядить атмосферу остается проигнорированной. — Подскажи мне, батюшка, как мне дальше жить... Но Мирон не оценивает и этой шутки. Он стонет в ладони и зарывается пальцами в густые волосы, отмечая, что это довольно приятно. — Слушай, ты в ахуе. Я тоже, чтобы понимал! Поэтому останови на секунду приступ своей рефлексии или чем ты там так усердно занят, и посмотри, блять, на меня! — не выдерживает Слава. — На себя, — уныло роняет Мирон. — Я смотрю, Слава, вот. Что дальше? — Ну, тут ты у нас умный, Гриффиндоры свои заканчивал, ты и скажи, Гарри Поттер, ебать тебя в рот! Мирон ничего не отвечает. Он закончился, больше нет сил держать все в своих руках, продумывать, искать лазейки. Хочется просто лечь тут и проснуться завтра, пускай с разбухшими от воды пальцами, пускай с эректильной дисфункцией на пару дней, пускай с кровью в горле, господи, да только не в теле Гнойного! — Хорошо, окей, я закажу у твоего другана выпить, потом побазарим и попытаемся придумать, в какую сторону работать. Слава поднялся, и Мирон попытался его остановить, но в итоге успокоился под тихое: — Уважаемый дядя Янович, присядь и пожалей себя еще немного. Я быстренько мотнусь туда-обратно, не буду пакостить. А потом вернусь и все починю. По какой-то причине это подействовало. Мирон нервно вздохнул и откинулся на спинку.