Эгоисты

Звук удара сотряс стены старой раздевалки стадиона короля Бодуэна. Будь Саша сейчас в более адекватном состоянии, он испугался бы, что штукатурка с потолка обязательно обвалится — казалось, все в этом месте дышит на ладан. Но ему было до такой степени плевать, что он повторил удар, оставляя кровавый след на бело-желтой стене. Сбитые костяшки саднило, и боль более-менее привела парня в чувства. Чертов эгоист. Даже сейчас поддался эмоциям и сбежал в раздевалку, не досмотрев последние несколько минут матча. С результатом было все понятно — проебали, но ребятам нужна была поддержка в этот момент, а он и так просрал все, что можно, поддался накатившему еще с утра приступу бессильной злобы и позволил этому сказаться на игре. Надежда современного футбола, говорят журналисты. Самый перспективный игрок сборной России. Профессионал хуев. Посмотрим, как они, все его многочисленные фанаты и почитатели, запоют теперь, когда он собственноручно лишил команду, и так пострадавшую от травм Зобнина, Кутепова, а теперь еще и, кажется, постоянно необходимого на поле Кузяева, одного из ключевых игроков на следующий важнейший матч. Эмоциональный ублюдок. Эгоистичный мудак. Ну вот какого хера он выставил эту ногу? Руки все еще саднило, а тело начало ломить от усталости — сказывались хоть и паршиво, но проведенные 90 минут на поле. Но Саше сейчас было плевать. Казалось, так хреново, как сейчас, ему никогда не было. Самое отвратное, что он прекрасно понимал, что происходит с ним, но сделать ничего не мог. Он терпел, терпел, забивал себя тупыми мыслями, ругал себя за них и винил себя, старался держаться и быть «хорошим парнем», но сейчас нервы сдали. Он просто не выдержал. Сорвался и подвел и себя, и команду, и всю страну. Красава, блять. Приближающийся шум в коридоре означал, что матч закончен и скоро раздевалка наполнится разраженными и расстроенными футболистами. Саше резко стало страшно. Он хоть никогда и не был трусом, но сейчас не был готов встретиться лицом к лицу с разочарованными взглядами сокомандников и Саламыча. Захотелось куда-нибудь исчезнуть, чтобы упиваться своей никчемностью в одиночку, без витающего в воздухе презрения. Гомон стал громче, и дверь открылась, запуская в раздевалку уставших парней. Саша сжался, сидя у шкафчика и обхватив голову руками. Он не хотел никого видеть и молился всем богам, чтобы никто его сейчас не трогал. Ахметов, шкафчик которого находился рядом, молча приземлился на соседнее место. Саша чувствовал, что тот явно хочет ему что-то сказать, но не решается. Проходящий мимо Наба треплет его по голове и роняет негромкое: «Не ссы, Голова, со всеми бывает». Не желай Саша сейчас исчезнуть с лица Земли, сдерживая клокочущую на самого себя ярость, он бы непременно оценил этот поддерживающий жест со стороны вечно язвящего и не упускающего случая подстебнуть всех и каждого Набабкина. Но сейчас он никак не реагировал, лишь сильнее сжимая в тисках голову с непослушными волосами. Рядом опускается кто-то массивный, и по тяжелому дыханию и покашливанию, Саша узнает Дзюбу. Со страшной силой хочется послать капитана, который — Саня чувствовал, — морально готовился затирать какую-то утешающую и якобы приободряющую херню, но остатки здравого смысла где-то на краю сознания твердили заткнуть свои эмоции хоть в этот раз куда подальше и с благодарностью принять попытки Артема быть хорошим капитаном. Нет, он очень ценил и уважал Дзюбу, он почти смирился с мыслью, что теперь вместо молчаливой поддержки, мудрых советов и вербальных пинков Акинфеева, команду приободряют шутки и вдохновленные речи нового капитана, тем более, что выдвинул на эту должность Тему сам Игорь — но сейчас он был морально не готов воспринимать и адекватно реагировать на исполнение, — вполне искреннее, он в этом не сомневался! — должностных обязанностей Дзюбы. Поэтому отчасти он даже порадовался, когда входная дверь вновь открылась, впуская новую группу людей в раздевалку. До тех пор, пока не услышал зычный, хоть и на удивление спокойный, голос Черчесова. Саламыч говорил без эмоций, четко, по делу и довольно кратко. Да, проебались, да, ошибок было очень много, да, не реализовали хуеву тучу хороших моментов, но и бельгийцы были хороши. Он не ругает, он хвалит их за некоторые особо удачные передачи и обещает нормальный разбор полетов потом, а пока говорит отдыхать и лечить свои нервы. Головин дергается, как от удара. Он прекрасно понимает, кому предназначалась последняя фраза. И лучше бы Стас устроил ему разнос по полной с матами и описанием того, куда он должен в следующие разы засунуть себе свою ногу, чем такое отчуждение и исходящее от него волнами разочарование. С большей силой захотелось оторвать себе голову своими же руками. Когда Саламыч уходит, вся раздевалка будто облегченно выдыхает и общий настрой заметно повышается. С разных концов постепенно начинают доноситься какие-то разговоры и даже приглушенные смешки — Набабкин уже вовсю подкалывает дебютировавшего и отбегавшего все 90 минут на поле Ильзата, а тот по-доброму отшучивается. А Саше еще больше хочется исчезнуть с этого праздника жизни. Эгоист херов. — Санька, слышь, не грузи себя, пожалуйста, — капитан, видимо, ощутив смену общей атмосферы, решает, что момент разговора по душам настал. — Тяжелый, эмоциональный матч, ты пахал больше всех и все это понимают. Игра была жесткой, без фолов не обошлось — это естественно, я понимаю, почему ты вспылил. Да, не очень хорошо получилось, но все мы люди и все можем ошибаться. Никто тебя за это не осуждает. — Да, Артем, я понимаю, спасибо за поддержку, — поняв, что больше выслушивать осторожные речи Дзюбы не в состоянии, Саша резко встает и сбрасывает его руку, раскрывая свой шкафчик, тем самым показывая, что больше вести беседу с капитаном не намерен. Тема, посверлив его несколько секунд серьезным взглядом, кивает скорее сам себе и молча отходит на свое место, ободряюще хлопнув по пути по плечу взволнованно разглядывающего их Черышева, который переживал за друга не меньше капитана. Но подходить Денис, зная вспыльчивый характер Сашки, не решился, справедливо рассудив, что нужно ему дать прийти в себя. Только чтобы прийти в себя, нужно понимать, куда приходить, а Головин что-то этого нихера не умеет. План на ближайшее будущее у сборной был следующий — сейчас из раздевалки в автобус, который довезет их до отеля, потом длительный перелет в Казахстан и очередные тренировки. План на ближайшее будущее у Саши отсутствовал. Он пропускает матч, физически не может находиться с командой, чувствуя свою вину перед ними, а в Монако возвращаться не готов морально. Хотелось как можно быстрее уехать хотя бы в ту же Москву, забиться в угол и морально разлагаться. Но сперва — эта мысль возникла где-то на краю сознания и была, пожалуй, самой адекватной за последние дни, — нужно было поговорить с Черчесовым. Спешно переодевшись и закинув вещи в рюкзак, Головин направляется к выходу из раздевалки, но напротив него вырастает тепло и чуть смущенно улыбающийся Федя Чалов. — Сашка, — несколько неловко начинает он, тщательно подбирая слова, желая приободрить и хоть немного развеселить близкого друга, — я хотел сказать… — Съеби нахуй от меня сейчас, Чал, — резко бросает Саша и, не замечая резко побледневшего и дернувшегося в сторону Федю, стремительно выскакивает из раздевалки. Только уже в автобусе, когда Чалов, даже не взглянув в его сторону, садится к удивленному такому соседству Беляеву, Саша понимает, что у друга вообще-то был сегодня дебют за сборную, которого он так долго ждал и которого он действительно уже давно достоин, а он, вместо того, чтобы поздравить и хоть как-то поддержать, в очередной раз проебался. Эгоист хуев. По приезде Саша быстро идет в душ, скидывает вещи в сумку и выходит в холл, чтобы не нагнетать явно не желающего с ним взаимодействовать Чалова своим присутствием. Пелену саможаления упорно разбивают муки совести и осознания собственной омерзительности, поэтому хочется наказывать себя еще больше и зарывать в дебри своих негативных мыслей еще глубже. В холле он устраивается на одном из удобных диванов и, промониторив расписание ближайших рейсов в Москву, остается ждать приезда Саламыча. Он должен поговорить с тренером, извиниться за неспортивное поведение и только потом сбегать. Вновь взглянуть в глаза парням, особенно после того, как повел себя в раздевалке, он не сможет. И если его больше не вызовут в сборную, он поймет. Не знает, как переживет это, но поймет. Мысль о том, что он навсегда потерял место в сборной ранит больнее всех остальных. Наверное, он понимает, что сейчас в нем говорят эмоции и «юношеский максимализм», как ласково назвал бы это Ерохин, но осознание подобной возможности все равно очень пугает. Саша глухо стонет и до боли оттягивает назад волосы при мысли о Ерохине. Он поставил себе табу на любые ассоциации, связанные с этим человеком, и опять его нарушил. А ведь если бы не эти нарушения, не было бы сейчас у него трясущихся рук, красной карточки и клокочущей ярости на себя. Саша сам не понимает, когда пропал. Возможно, на чемпионате, а возможно и намного раньше, когда только взглянул в эти пронзительно-синие глаза. Александр Ерохин был не только потрясающим футболистом и самым красивым игроком сборной России, как подметили не так давно вездесущие журналисты — признаться, откуда пошли корни у этой новости Саша не знал, лишь мысленно согласился с данным фактом, — он был еще и потрясающим другом, и мудрым наставником. Когда Головин вместе с Миранчуками пришел в сборную, старшее поколение быстро взяло их под свое крыло, равномерно распределив свои силы между молодняком. И если Миранчуков себе сразу заграбастал экс-капитан на тот момент Федя Смолов, который своими подшучиваниями на контрасте с порой пугающей серьезностью смог установить доверительные отношения с братьями, то Сашу, помимо Игоря, который еще в ЦСКА стал для него почти как отец, еще как-то ненавязчиво и легко взял под свою опеку Саша Ерохин. Они не дружили — не было такого, что один Саша открывался перед другим и они проводили вечера, изливая друг другу душу. Они вообще общались крайне немного, почти не разговаривали, не жили вместе, на тренировках не так часто вставали в пару или в квадраты вместе. Но Головин незримо тянулся за Ерохиным, а тот изредка оставлял какой-то комментарий относительно Сашиной игры или поведения, ободряюще трепал по непослушным волосам или же предостерегающе касался предплечья, когда видел, что Саша на взводе. И Саша моментально успокаивался, выдыхал и словно трезвел от своих эмоций. Сашка чувствовал, что за ним наблюдают, его оберегают и поддерживают, что бы ни происходило. От Ерохина исходила такая волна мудрости, заботы и спокойствия, что Саша иногда боялся, что действительно может утонуть в ней и не выплыть никогда. Утонул. Бесповоротно. Он сам не понял, когда немое восхищение и благоговение перед старшим товарищем превратилось во что-то большее, запретное. Когда он поймал себя на мысли, глядя на выходящего из душа Александра, что тот очень красив, и помимо эстетического восхищения его вид вызывает еще и неожиданное возбуждение? Или когда невольно залип на то, как тот смеется над очередной удачной шуткой Дзюбы? Или когда увидел счастливого Ерохина со своей очаровательной женой, которая приехала к ним на базу на одну из тренировок, и почувствовал волну непонятной то ли злости, то ли боли, то ли раздражения, то ли тоски?.. Саша не понял, как это произошло. Просто осознание собственных чувств в какой-то момент выбило весь воздух из легких, заставив сердце пропустить несколько ударов. Конечно же, что делать с этим осознанием Головин не знал. Идти во всем признаваться он был не готов, да и что за бред, Александр взрослый семейный мужик, а тут какой-то маленький сопляк к нему со своими голубыми чувствами полезет. Аж самому противно. Пытаться избавиться от этих чувств бесполезно — Ерохин был слишком идеален и изъянов в нем не было никаких. Был, конечно, вариант попытаться отдалиться… Но, чтобы отдалиться нужно приблизиться, а лишить себя редких касаний и внимательных взглядов Александра Сашка не мог. Он же чертов эгоист, в конце концов. Поэтому приходилось, закусив губу, жить со своими чувствами и молча страдать. Впервые Саша понял, что на грани непонятно чего после проигрыша Уругваю. Ему тогда было настолько паршиво, что не хотелось никого не видеть, не слышать. Еще подливало масло в огонь расстроенное состояние Черышева — Денис, в отличие от Саши, был олицетворением позитивного взгляда на жизнь, и когда загонялся Черешня, сразу становилось понятно, что дело дрянь. Почему-то Саша не брал в расчет, что Денис просто переживал из-за автогола. И тот факт, что несмотря на досадное поражение, они все равно вышли из группы впервые за кучу лет, не придавал его мыслям никакого позитивного оттенка. Все было плохо, он был разочарован — из-за чертовой желтой карточки в матче с Египтом его даже не выпустили на поле. Кто знает, возможно если бы он там был, он бы смог изменить исход матча. Тогда он также, как и сегодня, забился в самый угол в автобусе с наушниками и попытался уйти в себя, абстрагировавшись от всего мира. Но если сегодня все побоялись нарваться на очередной эмоциональный взрыв молодого игрока, то тогда был Александр, который опустился на соседнее сиденье, чем вызвал почти шокированный взгляд младшего товарища. Ерохин не приставал с ободряющими речами, не говорил, что они все равно были на высоте — он просто некоторое время тепло смотрел на нахохлившегося Сашу, который был еще сильнее похож на цыпленка, потом наклонился к нему, вытаскивая наушник, и негромко произнес: — А теперь подумай о том, что в том же положении, что и ты, находилось еще около 10 топовых игроков нашей страны. И каждый из них думает сейчас ровно то же самое. Саша вздрогнул и вскинул глаза, сталкиваясь с теплым океаном в глазах Ерохина. Он смотрел ласково, в этом взгляде не было ни капли осуждения или недовольства, одно понимание и что-то еще, очень теплое, важное. Саше резко стало стыдно за свое поведение — он, в отличие от Ерохина, выходил в старте предыдущие два матча, провел на поле достаточно минут и сделал многое для команды. А Александр за три игры так ни разу и не вышел со скамейки, хотя не сказать, чтобы уступал хоть кому-нибудь из постоянно выходящих в старте. — Прости, веду себя как маленький эгоист, — скривившись и опустив глаза, тихо произнес Саша. — Ты ведешь себя, как любой человек, у которого есть эмоции, — негромко смеется Александр и ерошит Сашины волосы, большим пальцем как-то особенно трепетно поглаживая висок. Саше от этого движения хочется прикрыть глаза и прижаться к мужчине ближе, заряжаясь этим теплом и спокойствием. Саша не понимает, сам ли он поддается своему внутреннему порыву или же это делает Александр, но в следующее мгновенье он чувствует, как облокачивается на Ерохина, а тот слегка приобнимает его за спину, почти утыкаясь губами в макушку, и негромко произносит: — Нам ехать несколько часов, поспи, цыпленок. И Саша засыпает. И, несмотря на досадный проигрыш, чувствует себя самым счастливым. Следующая подобная ситуация происходит после поражения хорватам. Тогда была убита вся сборная, тогда Саша пытался засунуть свой эгоизм куда подальше и быть с командой. Это горе они делят все вместе, поддерживая друг друга и только за счет этого не убиваясь окончательно. Всю дорогу от раздевалки до отеля они проводят, цепляясь друг за друга, как за последние крупинки здравого смысла. Но Саша очень боится момента, когда нужно будет разойтись по своим номерам в отеле. Смолова, с которым Саше приходилось делить номер в этот раз, ожидаемо, уводят Миранчуки. Хотя скорее уносят — Федя сейчас словно в каком-то вакууме и больше напоминает безвольную куклу, чем одного из самых популярных российских мужчин. Саша только искренне желает Леше и Тоше удачи — он верит, что вдвоем Миранчуки смогут хоть сколько-нибудь оживить нападающего. Но вот стоит двери за братьями закрыться, как Саша осознает свое полное и безраздельное одиночество. Сейчас все в команде разбились по парам или небольшим группкам, потому что делить горе с кем-либо намного легче. А он один. Он мог бы пойти к Денису и Марио, но вспомнил белого, как мел, Фернандеса, которого, как ребенка, вел за руку Денис, и понял, что явно будет лишним в их маленьком мире. Очень хотелось к Игорю, потому что когда Саша в таком состоянии, только Игорь может подобрать правильные слова и приободрить его, но Головин понимал, что не имел на это никакого морального права. Капитану сейчас и так плохо, и на данный момент именно ему нужно оказывать поддержку и приободрять. Но сам заниматься этим он не был готов — ему с его эгоизмом никогда не хватало моральных сил помогать кому-то, когда ему самому было плохо. Поэтому лучшим вариантом было сидеть в номере и тихо съедать себя в одиночестве. Распахнув окно, чтобы в комнате стало больше воздуха, Саша упал на кровать и закрыл голову подушкой. Было мерзко. От себя, от мыслей, от матча. Он успел поверить в сказку, в то, что они достойны, они смогут, они хороши. Он настолько размечтался, что представил, как стоит финале домашнего чемпионата и жмет руки самым лучшим игрокам этой планеты. Он представил, как они, — его сборная, его состав! — доказывает всем противоречивым российским болельщикам, не верящим в своих футболистов, каждому жителю этого чертова мира, что они могут, что футбол в России жив, что вот эти вот несколько простых парней — настоящие герои. И ими гордятся. И маме в Калтане не стыдно за своего сына, который когда-то гонял с друзьями в дворовый футбол. И глаза Ерохина светятся такими же безграничным счастьем и гордостью, как это было после матча с Испанией, когда он пусть несколько секунд, но сжимал Сашку в своих объятиях, шепча что-то невразумительное. Стук в дверь прерывает его начинающие уходить в опасную степь мысли. Саша хочет сделать вид, что его нет, слиться с кроватью, раствориться в воздухе — но гость настойчив и вот он уже на пробу дергает ручку двери, и она, предательница, открывается. Головин мысленно матерится: он, оказывается, совсем забыл закрыть дверь после ухода Феди и братьев. — Не притворяйся, что тебя нет, я тебе не поверю, — раздается рядом с кроватью насмешливый бархатный голос и Саша дергается, резко вскидывая голову и откладывая в сторону подушку. — Что ты тут делаешь? — неверяще глядя на стоящего возле кровати Александра, проговаривает Саша — Далер куда-то испарился и я решил пройтись по отелю. Двигайся, — скомандовал Ерохин, цепляя подушку с кровати Феди и укладываясь рядом с Сашей. Скромная сочинская полуторка, пожалуй, была не рассчитана на двух взрослых мужчин, но Головин скорее бы удавился, чем отстранился или предложил Саше перелечь на свободную кровать. — А потом я увидел Смолова под конвоем близнецов и решил, что тебе потребуется компания, — глаза Александра вдруг потемнели, и он после некоторой заминки произнес: — Если я оказался не прав, я могу продолжить свою прогулку: я как раз не дошел до автомата с кофе. — Пить кофе на ночь, особенно после интенсивных физических нагрузок, вредно, — на автомате прокомментировал Саша, все еще несколько отрешенно глядя на лежащего рядом, закинувшего руки за голову мужчину. — Эту бурду из автомата очень сложно называть кофе, — хмыкнул Александр, прикрывая глаза. — А мое сердце сейчас нужно как следует простимулировать. Головин усмехнулся и также перевернулся на спину, копируя позу мужчины. С Ерохиным было уютно молчать, поэтому несколько минут они пролежали, не нарушая царящего в комнате спокойствия. Лишь мысли в голове Саши скакали, сменяя друг друга одна за одной. Едкая горечь поражения медленно утихала, уступая место глухой тоске, которая, что удивительно, только усиливалась в присутствии Ерохина. Сейчас, на данный момент, происходило то, о чем Сашка не мог и мечтать — Александр лежит рядом с ним, умиротворенно прикрыв глаза, Саша боком чувствует его тепло и тихо вдыхает его запах, стараясь максимально впитать в себя и запомнить. Потому что больше такого не будет. Ерохин здесь, но совсем скоро это закончится. И дальше будет неизвестность. Дальше будет страшно. Дальше он будет один. Сказка кончилась. Они разъедутся по своим клубам и в ближайшее время встретятся лишь в качестве соперников на одном поле. И то, это при лучшем раскладе. На Головина начала плавными волнами накатывать паника. Он никогда не умел ловить это счастливое «здесь и сейчас». Ему всегда было важно понимать, что будет дальше, чтобы быть морально к этому готовым. И сейчас было страшно, потому что дальше ничего хорошего не предвиделось. Ему, долбаному эгоисту, нужно было насытиться той близостью, которая была сейчас в максимально возможной мере, поэтому, повернувшись на бок и взглянув на Александра, который, оказывается, искоса поглядывал на него, Саша шепотом произнес: — Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста. Что угодно. Главное, поговори со мной. И Ерохин, также повернувшись к нему лицом, говорил. Рассказывал о себе, о своем детстве, о дороге в футбольном мире. Его тихий мелодичный голос успокаивал, а пальцы, коснувшиеся Сашиной руки в какой-то момент, невесомо поглаживали его запястье. Вскоре Саша провалился в сон, а в голове набатом стучала мысль, произносимая почему-то таким любимым голосом: «Все у нас будет хорошо, Сашка». Утром Головин ожидаемо проснулся один. Только закрытое окно и слабый аромат парфюма Александра, исходящий от смоловской подушки доказывал, что все это ему не приснилось. А потом был отъезд, встреча с болельщиками, расставание, привыкание к жизни без парней из сборной, подготовка к переходу в новый клуб, глухая тоска и почти физическая потребность в Ерохине. Она была настолько сильной и разъедающей все внутренности, что хотелось выть и рвать на себе волосы, чтобы хоть как-то душевную боль компенсировать физической. И Саша ощутил невыносимую потребность признаться. Эгоистично вывалить на Ерохина все свои чувства и переложить на него всю ответственность за свое дальнейшее будущее. На днях должен был состояться прием у президента, который должен был послужить для каждого футболиста сборной определенным сигналом к новой жизни, новым целям и новым достижениям. И Саша решил, что для признания это самое подходящее время, и даже взволнованно озвучил Ерохину в самом начале приема, что ему необходимо будет с ним поговорить в течение вечера. Но увидев Александра на этом приеме с женой, понаблюдав, как тот нежно поправляет Веронике локоны, как целует в оголенное плечо, с какой любовью он смотрит на нее, Головин понял, что просто не может этого сделать. Что бы Александр ему ни ответил, это все равно заставит его хоть немного сомневаться и страдать, а Саша для него этого не хотел. Он хоть и был тем еще эгоистом, заставлять мучиться Ерохина из-за собственных тараканов он не был готов. Это было бы слишком даже для него. Поэтому, когда Ерохин в какой-то момент отвел его в сторону, пристально, словно догадываясь обо всем, посмотрел ему в глаза и серьезно спросил, о чем Саша хотел поговорить, тот лишь криво улыбнулся и ответил: — Об эгоизме и его последствиях. Но я уже во всем разобрался сам, так что уже нет надобности. Пару минут Александр тревожно вглядывался Саше в глаза, словно желая забраться куда-то ему под корку и просмотреть его мысли, но Головин мужественно выдержал этот взгляд, а потом, хлопнув мужчину по плечу и болезненно усмехнувшись, отправился обратно в банкетный зал, делая вид, что не чувствует на себе прицел внимательных синих глаз. Так просто правильно. А Саша не так часто в своей жизни поступает правильно. И с тех пор они не виделись. Разные страны, часовые пояса, команды, даже травмы по очереди — Вселенная будто пытается всячески уберечь Головина от новых приступов боли и тоски по несбыточному. Разлюбить он так и не смог. Отпустить он так и не смог. Он каждый день ловил себя на мысли о том, что ему нужен Александр, как кислород, во всем: ему было плохо без его очаровывающей улыбки, без звуков его голоса, без дурманящего запаха и случайных касаний. Саше нужны были его комментарии, поддержка. С Ерохиным хотелось говорить и рассказывать все то, что происходило с ним за день, а то и за всю жизнь, спрашивать его о чем-то, интересоваться, о чем тот думает, чем занимался в течение дня. И Сашка часто, когда ему было особо тоскливо, набирал Ерохину сообщения в телеграмме, а потом, не отправляя, стирал, потому что они же даже друзьями не были. Так, лишь сокомандники, с чего бы им вдруг начинать общаться сейчас? И вот уже март, Головин снова в сборной, ему снова паршиво и он чувствует приступы вины и мерзкой досады на себя, но в этот раз рядом нет Александра. Руки сами собой достают айфон, открывают телеграмм и долистывают до диалога с Ерохиным — благо это не так далеко, потому что переписки Саша регулярно чистит. «Саш, я так проебался», — болезненно поджимая губы, набирает Головин и несколько минут смотрит на сообщение, водя пальцем в воздухе над кнопкой отправки. Подобные моменты вносили элемент определенного риска в жизнь Саши и где-то глубоко он даже ловил себя на ощущении, что он словно переставал быть одинок, что его реальные сообщения действительно читаются, просто у адресата нет возможности на них отвечать. И это нормально, он потерпит, подождет еще немного. Звук неожиданно хлопнувшей двери заставляет его дернуться, от чего палец, двигающийся, но не касающийся кнопки отправки сообщения, дергается и сообщение, которое никогда не должно было быть отправлено, мгновенно улетает куда-то в солнечный Рим, где сейчас отдыхает Ерохин со своей любимой женщиной. Саша с ужасом смотрит на появившеюся на сообщении вторую галочку — доставлено, назад дороги нет. Но Головин очень быстро вспоминает о существовании функции удаления сообщений и дрожащими руками исправляет свою оплошность, и только после этого расслабленно выдыхает и откидывается на спинку дивана. Нахрен. Это его проблемы и он сам со всем разберется. А втягивать сюда отдыхающего с семьей Ерохина нет ни малейшей причины. В конце концов, не такой уж он и эгоист, справится. И даже команде в глаза потом посмотрит. Когда-нибудь. Он сделает это. Честно. Главное сейчас добраться до дома в Москве и хоть немного выдохнуть.