Молчи, душа моя

Столько лет прошло, и все равно я помню, как сейчас, И день, и час разлуки нашей. И с тех самых пор, из года в год и каждый день, и час Я шел к тебе дорогой страшной. Не счесть моих потерь. И вот окончен путь, мечта моя сбылась. Мы здесь. И что теперь? Осталось нам сказать друг другу в этот раз: «Прощай!» Прощай навек, к прошлому нет возврата!

      Жалкие полчаса бала прошло с того момента, как Эдмон с грустью вновь окунулся в старые воспоминания.       Он был холоден как никто, был взбешён, что было для него странно; каждая дама, с коей он сталкивался в танце, была странна, грязна кажется… Он хотел видеть рядом с собой лишь её одну, лишь Мерседес.       Граф метал глазами молнии, когда дело дошло до де Морсера и расплывался в хищной улыбке: он здесь король, а они, все они, кроме малютки Эрреры, — его подчинённые, над которыми он расправится как паук с мухами, попавшими в его ловушку. *** — Теперь и неизвестно, где она, — гордо закончил Фернан свою пламенную речь, улыбаясь, но тут всё ему развеял Бертуччо. — Но почему же неизвестно? Прекрасно известно! — с его стороны послышалась усмешка, а сам Монте-Кристо под руку вывел в зал совсем ещё девочку, Гайде Тибблин.       В мгновение ока побелел офицер, уже собираясь трусливо сбежать и, как обычно, спрятать хвост за спиной того, кто сильнее. — Узнал меня? — девочка, сделав ножкой выпад в его сторону, гневно взглянула и начала Его правдивую историю, заставляя зал молчать, заставляя плакать Мерседес, бледнеть Фернана и хмуриться де Вильфора, что знал всё это, но по особому договору с этим человеком не придавал внимания; теперь же из-за того, что это узнало общество, прокурор намеревался забрать свою дочь у Альбера, дабы не позориться. — Валентина, мы уезжаем! Немедленно! — Жерар потянул дочь на себя, пытаясь отвадить её от молодого человека. — Отец! — она отошла от того, подходя к жениху и непонимающе смотря на родного человека. — Отец этого человека — вор и убийца, законченный подлец! О вашей свадьбе не может быть и речи! — Но дочь его всё же осталась стоять, вызывая со стороны мужчины вздох. — Упрямица, — он всё же просто подтянул её к себе и укрыл собой, будто и вправду отнимая её у жениха.       Фернан смотрел на Гайде и пытался что-то сказать, шевеля губами будто рыба под водой. — Я сожалею… — промолвил он, опуская глаза. — Вы сожалеете? О чём? — голос журналиста Бошана раздался чуть не над самым ухом. — Я сожалею лишь о том, что в ту ночь, когда я убил отца, я вместе с ним не заколол и дочь… — выдохнул он, шокируя прессу и весь зал вместе с ней.       Де Морсер повернулся к восточной красавице спиной и взглянул на графа; в его памяти сразу всплыл и сам Эдмон Дантес из подвалов замка Иф.       Офицер, оставив маску на полу, исчез среди толпы в глубине зала, растворился до нужного часа.       Подступало время и второго пункта.       И снова танцы, и снова бал, оркестр к нам не запоздал!       Исчезнув в коридорах дома, Эдмон следил за своим подопечным «князем Луиджи Кавальканти». Мальчишка даже не подозревал, зачем он здесь и в третий раз пытался украсть алмаз.       Не украл и сейчас.       Граф выставил Вильфоровского сына напоказ в центр зала.       Об этом юноше теперь знали все, но он их разжалобил к себе, заклиная в том, что он бедная сирота, говоря, что никак по-другому ему не пропитаться.

***

      А позже зал узнал о том, кто его отец.       Пришёл конец Вильфору и Морсеру, остались дети, да Мерседес с ними, а граф в душе был пуст, печален, не знал теперь он, ради чего жить, не знал он, что же ему дальше делать.       Ведь чувство мести вновь заснуло в нём, любовь было пустым словом отчего-то, но, вспоминая о ней, он таял.       А, узрев девушку вновь в своём кабинете, мужчина вздрогнул. — Эдмон… — прошептала она, глядя в его глаза и видя в них своего капитана, только теперь более жестокого, холодного, кажется, страшного для неё. — Мерседес, — с дрожью встав, он подошёл к ней и взял эти нежные руки в свои, целуя ладони. — Я пришла проститься… — выдохнула она, осторожно вызволяя одну руку и прикладывая её на холодную гладкую щёку графа, проводя по той, будто лаская, как кошку, на что мужчина, вспоминая её былые действия два десятка лет назад, потёрся об эту руку, слегка даже позволяя себе улыбнуться и вновь грустно вздохнуть. — Ты уезжаешь? — Дантес с огромным удовольствием вновь поцеловал белую ладонь и посмотрел ей в глаза. — Да… в Марсель, и со мной Альбер и Валентина, — Мерседес отстранилась и вздохнула, обнимая себя за плечи. — Это судьба… — выдохнул он. — Но может быть останетесь здесь? Мерседес, — мужчина тихо подошёл сзади и обнял её, слегка нагибаясь и целуя такую родную тонкую шею.       Он забыл о её предательстве, он понял, что был не прав, девушка эта была выше того, чтобы предать. — Эдмон… Но ничего не может быть больше, как раньше… Мы не сможем жить как раньше… Пути. Сомкнутся ли вновь, — на бледных щеках зажёгся розовым огнём румянец, а девушка покорно отклонилась в сильные руки, доверяя им, этим тёплым, любимым рукам. — Надо лишь немного подождать… прошу… я столько молился, чтобы быть с тобой вновь, видеть тебя… — прошептал он, ласкаясь к женской руке, вплетённой в его волосы.       Мерседес ослабела, оттаяла и позволила себе повернуться, прижаться к нему и заплакать, утыкаясь лицом в его плечо.       Сильной, большой рукой Эдмон провёл по её спине, поддерживая, стараясь успокоить, утешить, дать понять, что теперь всё хорошо, что теперь всё будет хорошо, чего бы плохого с ними ни было, теперь он всегда защитит, всегда будет рядом, всегда сможет помочь в чём угодно. — И во сне и наяву, я всегда к тебе приду… — прошептал он, закрывая глаза и целуя её в висок.       Он тоже плакал бы, будь он тем девятнадцатилетним мальчиком, как раньше, сейчас же, как бы он ни пытался выдать слезу, ничего не получалось, но он плакал, плакал, и это было видно по блестящим светло-изумрудным светом глазам, по спокойному выражению лица его, по скованности тела.       Мужчина не был здесь сейчас, он будто снова попал в тот холодный подвал, будто снова сходил с ума, будто снова пытался умереть от голода, чтобы не чувствовать ужасной боли, что мучила его, не давала спокойно жить, дышать, есть, даже думать.       Граф похолодел, замёрз, испугался, застыв в своих мыслях без возможности выбраться оттуда.       Спасло его лишь одно — нежданный робкий поцелуй в уголок губ. Эдмон очнулся, замерев от неожиданности и даже растерявшись, но потом перехватил эти желанные, мягкие уста, захватывая их в сладкий плен, осторожно, будто боясь сломать, прижимая к себе де Морсер за затылок и целуя так, как целовал бы на свадьбе, так, как целовал бы икону в храме, едва что-либо делая, стараясь сделать как можно приятнее. — Мерседес… — прошептал он, когда девушка отстранилась, глаза его зажглись жизнью, сердце забилось сильнее, а душа вновь стремилась к ней как к источнику воды посреди жаркой, сухой пустыни.       Вновь поцелуй. И чувство любви захватило, закружило их в водовороте как двадцать лет назад.       Послав голубем детям записку, девушка вновь подошла к своему капитану и с уже былым огнём коснулась родных, тонких и бледных от долгого холода заключения губ.       С мужского тела слетел плащ, шёлковая рубашка будто вода спала на пол по гладкой коже, с женского медленно соскользнуло платье, щекоча золотистыми верёвочками корсета нежную спинку. — Я люблю тебя… — одновременно прошептали они, утопая в океане забытой ими любви и страсти.       Раскалённые воздушные простыни ещё долго обжигали тела влюблённых, что лежали на них.       Кажется, на века скрепленные одной цепью и замком, Эдмон и Мерседес, тяжело дыша, прижимались друг другу в пламенных объятиях, сцепляли руки на спине друг друга и, кажется, друг другом дышали, впитывая каждую перемену, каждый вздох, каждый звук за все годы вынужденной разлуки.       Через много лет они пронесли эту любовь, через много лет пронесут и дальше, а пока пусть живут заслуженной ими мирной жизнью.       Пусть они будут счастливы, как и назначала им судьба до этого.       Как будут счастливы и их теперь дети.       Альбер и Валентина обвенчались, как и наши главные персонажи. Теперь Мерседес была графиней Монте-Кристо и проживала свою жизнь с Эдмоном на Востоке; они уехали из Парижа, завершив все дела — столько дурных и ненужных воспоминаний осталось у них во Франции. Эти воспоминания они оставили в той пучине, где они и возникли, чтобы ничто не омрачало их дальнейший путь.

К О Н Е Ц