Трилогия: Земля медведей. Воды Кракена. Небо черного орла.

      — Слышишь, слышишь, воздух пропитан тревогой?       Видишь, видишь эту тень, что кружит вокруг нас?       Молчи, молчи, и, возможно, он не заметит.       — Кто?       — Чёрный орёл. Он кружит над землёй уже много столетий в поисках чего-то ведомо одному только Богу. Его минуты уже сочтены, и скоро охотник возьмёт гордую птицу на мушку. И всё же орёл не теряет надежды найти то, что сам забрал, то, в чём скрыто спасение, то, что давно потеряли.                     Гилберт часто замечал за жителями разных стран стремление заморозить время в комнате с покойником. Завешанные зеркала, остановленные часы, закрытые шторы, и обволакивающая тишина. Люди придавали этим действиям особое значение. Было в разнообразных ритуалах нечто такое, что помогало им справиться с потерей. Возможно, покойникам и не понравилось бы подобное отношение, но какая тебе разница, если тебя уже нет?       Пруссия был здесь. В этой гостиной. В этом дворце. В этом городе. В послевоенном Потсдаме. И пока он был жив. Тем не менее, тяжёлые шторы уже не пропускали свет, каминные часы замерли, а тишину разрезал только щелчок дверного замка. Западный мир радостно похоронил Пруссию, не дождавшись палача и исполнения приговора.       А ему так нужно было рассказать своему младшему брату последнюю историю…              — Гилберт, к чему эти сказки? Я уже давно не маленький.       “Не маленький он… — подумал возмущённо Пруссия, — был бы большим, понимал бы — сказками объясняют то, что обычными словами не могут”.       — У нас мало времени… Скоро придёт… — продолжил Германия, но старший брат его перебил.       — ...охотник. Он должен подстрелить великого орла. Запад, не смотри так на меня. Конечно, я знаю, что меня ждёт и чьими руками. Подслушал. Ты только постой с обвинениями, и не думай об охотнике плохо. Орёл сам виноват.       Германия отвернулся:       — Птицы не виноваты в голоде или кровожадности охотников.       — Они тебя уже хорошо обработали. Но, поверь, “он” тоже не…       — Это всё из-за меня.       — Нет! — стукнул себя ладонью по колену старший Байльшмидт — Виноват орёл. Дослушай меня, пожалуйста. Я должен рассказать тебе последнюю сказку. Когда-то, давным-давно большой чёрный орёл кружил над землями в поисках места под новое большее гнездо. С неба он заприметил мальчика, тот был мал и казался неопытным, а хищнику надо было кормить птенцов, поэтому орёл решил похитить ребёнка. Но мальчик обманул великую птицу и спасся. С тех пор орёл часто навещал свою несостоявшуюся жертву и пытался заманить к себе. Они много разговаривали и узнавали друг о друге. Орёл рассказывал о своих птенцах и землях под гнезда, а мальчик — про погибшую от захватчиков семью. Однажды мальчик влюбился, но ему не ответили взаимностью по причине добросердечности, которую перепутали со слабостью. И тогда, — Пруссия протянул правую руку, будто передавая нечто, — он попросил орла выклевать ему сердце, чтобы подарить его возлюбленной, — Гилбертовы пальцы синхронно подрагивали, будто повторяя некий такт. — Дурная девица потеряла подарок, и мальчик так и остался жить без сердца. Со временем он вырос в охотника. И стоит ему только достать ружьё, как ни один зверь или птица не спрячется от его выстрела. Орёл осознал свою ошибку практически сразу и поторопился вернуть дорогой подарок, но было уже поздно. С тех пор он все кружит над землёй в поисках охотникова сердца, потому что только так он сможет спасти и своё гнездо, и охотника.              Закончив свою сказку, Гилберт так и замер посреди гостиной, освящённый слабым подрагивающим электрическим светом перед своим младшим братом с вытянутой рукой. Ему надо было донести до Людвига одну важную мысль, но простыми словами он передать её почему-то не мог.       — Что за глупость! — возмутился младший Байльшмидт. — Ты тратишь свои последние минуты на дешёвые метафоры описывая чью-то неудачную любовь?!       — Ме-ме-метафоры, — оторопел Пруссия. — Нет! Людвиг, ты должен исправить мою ошибку, иначе…       — Он пришёл, — прервал скомканный диалог двух братьев появившийся в дверном проёме Англия. — Мне думается, Германии нужно уйти.       Под тяжёлым взглядом Артура младший Байльшмидт покорно поднялся на ноги и направился к выходу.       — Я… — остановившись на полпути, Людвиг попытался сформулировать какую-то мысль. — Мне будет… Я постараюсь искупить свою вину. И твою.       Проводив Германию и затворив за ним дверь, Англия хищно посмотрел на Пруссию.       — Чего припёрся? — Гилберт смерил Кёркленда презрительным взглядом.       — Не хочешь отвести душу, пока Альфред заговаривает Брагинскому зубы?       — А ты пообещаешь меня спасти от расправы?       — Ну что ты, — Кёркленд подпёр спиной дверь. — Расправы над тобой я жажду не меньше России.       Услышав наглое заявление, Байльшмидт сначала довольно крякнул, потом хохотнул, а, затем, за несколько мгновений преодолев расстояние между ним и Артуром, вцепился последнему в горло.       — Надо было твой островок потопить в сороковом. Хреновый ты торговец. Расценки ни к чёрту.       — Ты открываешь тайну сердца, — прохрипел, оскалившись, Кёркленд, — а я не лезу в голову к твоему тупому братцу, не навязываю ему комплекс вины, не отдаю на эксперименты Альфреду.       Рассвирепев, Пруссия оттащил за шею Артура от двери и изловчился нанести ему коленом удар в солнечное сплетение. Сложившийся пополам Англия был запущен в только что открывшуюся дверь.       — Тварь, — бросил ему вслед Гилберт. К его сожалению, Кёркленд мягко приземлился, попав прямо в держащегося за ручку Альфреда.       Перешагнув через распластавшихся на полу, Иван довольно хлопнул в ладоши:       — Какой ты всё-таки молодец, Гил. Всегда ценил твою находчивость.       Оглядевшись, Брагинский подошёл к одному из окон и запустил в гостиную свет.       — Здесь мрачно, мне не нравится. Мы пошли, — решил он.       — Куда пошли?! — заверещал погребённый под Англией Джонс.       Следом за солнечным светом, под звуки раздвигающихся деревянных рам в комнату ворвался свежий воздух. Вдохнув полной грудью, Брагинский подался вперёд и одним прыжком через подоконник оказался на улице.       — Гордый орёл, ты идёшь? Или тебя силой тащить? — послышался мягкий приглушённый голос России, и Пруссия направился следом.              — Слышь, Россия, или как там тебя, — нагнал на краю пролеска Брагинского Пруссия.       — Россия я и есть. Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Но все вокруг считают, что я — весь Союз, поэ…       — Союз, — не стал дослушивать нудное объяснение Гилберт, — прости меня.       — За что? — Иван искренне удивился.       — За сердце.       — Ты ни в чём не виноват. Ты сделал только то, о чём я тебя попросил.       Они вышли к пустой дороге, на обочине которой был припаркован одинокий автомобиль.       — Я должен был его вернуть. Я пытался. Надо было силой забрать его у Орды тогда, когда я мог. А теперь, когда оно пропало... — Гилберт не договорил, удивлённо посмотрев на автомобиль, в который Россия жестом предложил ему сесть. — Куда мы идём?       — А оно не пропало. Если в широком смысле, то к светлому будущему, — фыркнул Иван. — А если отбросить возвышенные речи, мы едем в Восточный Берлин, а оттуда в Калининград!       — Что я забыл под Москвой? Ты решил меня там грохнуть? Увольте, я должен иметь право на выбор места казни. Предпочитаю погибнуть на родной земле.       — Казни? — Брагинский завел двигатель.— Это они тебе сказали?       — А что это будет? Самооборона при попытке к бегству?       — Смешно… Калининград тебе понравится, я обещаю. Это не тот, что под Москвой. Он значительно ближе, — Брагинский мрачно улыбнулся и отпустил ручной тормоз. — Ты бы захотел там умереть, — сцепление ушло в пол, и вместе с ним атмосфера в салоне сгустилась. — То, что они решили, что я хочу тебя убить, только подчёркивает — союзники из них ни к чёрту. Как были кровавыми капиталистическими мразями, так и остались. Всех меряют по себе.       Скрестив руки на груди, Байльшмидт раздражённо спросил:       — А ты, значит, меня убивать не собирался?       — Раньше, на поле боя — да. В мирное время с друзьями так не поступают. Их перевоспитывают.       — С чего же эти англосаксы взяли, что ты собираешься меня убить?       До Ивана, видимо, дошла причина:       — О! Я попросил у них твою жизнь.       — Ясень пень, что они решили, что ты меня грохнешь! На кой хрен тебе моя жизнь?!       — Сначала я на тебя буду некоторое время положительно влиять, а потом верну воздух крыльям Германии.       — Причём здесь Запад? Что ты хочешь с ним сделать?       Брагинский нахмурился:       — Гил, я не знаю, что именно ты обо мне думаешь, какой я в твоих мыслях. Скорее всего, такой же, как и у союзничков. Может, судьба у меня такая, когда кто-то из западных ублюдков лютует — осаждать его, а потом попадать в опалу… Не к тому я, — он помотал головой. — Мне не меньше десяти веков. С раннего детства я знал Данию, он тогда иначе назывался, Францию, Византию. Мне даже кажется, что я видел Англию, но он не признаётся… Для меня всегда были только одно воплощение немецкого духа, немецкого порядка, немецкого… всего. Для меня Германия — это ты. Во все времена, чтобы не случилось, я буду помогать Германии только если это ты.       — И под воздухом крыльям ты...?       — Я дам тебе страну.       — Мда… Вот кому-то сюрприз будет.       — Но раньше времени мы никого радовать не будем!       Пруссия оторопел. Он так зациклился за последнее столетие на сердце Брагинского, что не увидел, как отсутствие оного не мешает ему оставаться человеком, другом. Будто бы самый главный орган никогда и не пропадал. Кстати…       — Я отвлекся от самого важного. Что значит: “Оно не пропало”?       Россия привычно улыбнулся:       — Если что-то пропало, значит, ты не знаешь, где это находится.       — А ты знаешь, где твоё сердце?       — Конечно.       — Вань, не раздражай!       — Оно у Артура.       — Тварь. Давно?       Брагинский пожал плечами:       — Столетий пять, не меньше.       — Сука, — выплюнул Гилберт.       — Так смешно и мило, как он пытается колдовать на меня и не понимает, почему не удаётся.       — Ублюдок.       — Зря ты так, — недовольно поморщился Россия. — Ему в жизни тоже несладко пришлось. Мне иногда кажется, что он проклят на вечное одиночество.       — Все мы одиноки.       — Ну, что ты. Вокруг нас всегда есть кто-то. Когда-то Монголия меня захватила, а потом поссорилась со всеми своими братьями и сестрами, а спустя века одна из её сестёр стала мне верной сестрой, а сама Монголия — друг. И мы с тобой друзья, хоть и враждовали. И с Францией мы чаще дружили, чем враждовали. Артур и Альфред другие, они будто созданы, чтобы создавать союзы против кого-то. Им сложно встроиться в чужую систему. Я уверен, ты ещё это увидишь. Эх, если бы Северный аккорд состоялся…       — Ты его слишком превозносишь. Альбион этот. Мы вдвоем могли бы сделать значительно больше, — сделал вывод Байльшмидт.       — Я его слышу и чувствую. Это заставляет задуматься… Я продолжаю верить, что однажды Германия соберет правильный тройственный союз и объединит в нём порядок, совесть и амбиции. И именно тогда Европа станет единой, если не падёт до этого.       — Германия во главе?       — Я же сказал, я дам твоим крыльям воздух. Ты — орёл, твоё дело править в воздухе. Я...       — Медведь!       — Пожалуй. Моя вотчина — земля. А Англии остаётся море. Хотя, иногда мне кажется, что все мы животные в одном лесу.