Они не хотели

***

Несколько дней спустя… Энзо пытался забыть о произошедшем — о сумасшедших бандитах, обдолбанных неграх с пистолетами, выстрелах, лязгах, выбешивающей улыбочке мудака в костюме и его схематичных демонстраций пальцами, о чертовом матраце, скрипящем каркасе кровати, камере, софитах… И о том, что он делал со своим сыном. Энзо старательно отказывался не то что вспоминать — а даже думать, допускать эти образы в сознание. И всё равно образы настигали его: в минуты, когда он оставался наедине с самим собой, особенно в машине, когда стоял в пробке по дороге на работу и с работы. Снова и снова он вспоминал этот кошмар, как ни старался забыться в будничной суете и отвлечься делами, работой, общением с коллегами и приятелями. Снова и снова он видел, как смазывает задний проход сына и вводит внутрь свой… хм, детородный орган, ага. Он изнасиловал своего сына — вот данность, которую Энзо боялся и прямо-таки категорически отказывался признавать. Он просто делал музыку погромче. Just beat it, beat it, beat it… Потому что это слишком чудовищно. Энзо снова и снова прошибал холодный пот, когда образы вдруг вставали перед мысленным взором. Он слабо представлял, как жить дальше. Но так как жить приходилось, то он, конечно, предпочел отодвинуть проблему и старательно отмахивался от нее. Надо было обратиться в полицию. Да, конечно, надо было. Но пережить это всё снова, еще раз, давая показания, рассказывая детали казенным людям… И, конечно, после подачи заявления придется попрощаться со счастливой семейной жизнью, создаваемой годами, потому что жена едва ли останется с ним, если узнает, что он сделал. Так что нет, перспектива не прельщала. А потому мозг генерировал целый ворох оправданий. Жена Энзо, Энн, не заметила перемен в муже, хотя и заметила перемены в сыне, но не придавала им особого значения, считая, что у Анселя просто слишком затянулся переходный возраст. Ее больше беспокоила его учебная успеваемость — та оставляла желать лучшего. Но вместо подготовки к грядущим экзаменам — Ансель с головой погрузился в виртуальный мир. Как только он приходил домой, то запирался в личной комнате. Из-за закрытой двери раздавались звуки компьютерной стрельбы. Энн это раздражало. Она просила Энзо поговорить с сыном, ведь отец и сын всегда могли находить общий язык, но теперь Энзо отмахивался, придумывая всё новые оправдания столь безалаберному по отношению к учебе поведению. Дело было не в том, что он не хотел или боялся говорить с сыном после случившегося. Наоборот, наверное, он хотел бы внести ясность в их отношения, прийти к какому-то знаменателю и обсудить инцидент, чтобы найти способ справиться с обрушившейся на них трагедией. Но Энзо очень переживал за психику Анселя. И так как сын категорически отказывался обсуждать произошедшие события, даже всячески избегал — Энзо с того проклятого дня и не видел толком сына, не смотрел в глаза, наблюдая лишь профиль или спину, — то Энзо рассудил, что, возможно, стоит дать пространство Анселю и не пытаться давить, не нагружать еще какими-либо проблемами. Энзо опасался, что Ансель навредит себе. Идеальным вариантом было бы отправить сына к психологу, но это было невозможно — прежде стоило обратиться в полицию. Поэтому Энзо просто позволял Анселю избегать отца и даже помогал ему в этом, стараясь не пересекаться с сыном лишний раз. Так было до тех пор, пока Энн не пришло в голову устроить семейный ужин в ресторане. Дескать, давно не собирались вместе за столом: Ансель, если и ел дома, то относил еду в комнату. Невинная идея, и Энзо не смог придумать отговорку. Видимо, Ансель тоже. Сначала предполагалось, что Энзо заедет за Анселем, но тот отказался, сославшись на то, что его подбросит друг — так ему будет веселей. Веселей, чем с отцом. Энзо, конечно, понимал, в чем истинная причина отказа, поэтому подыгрывал и делал вид, что нет проблем. Ну, не хочет его сын оказаться с ним в замкнутом пространстве — так что поделать? Бывает, не так ли? Конечно, когда тебе двадцать, компания друзей предпочтительней компании отца. Энзо не мог понять, почему его это так раздражало. Сначала он вообще не хотел признавать, что его это раздражает, но потом пришлось, когда мысли неизбежно возвращались к Анселю, к его упрямству, нежеланию подпускать к себе отца ближе, чем на пару метров, к уклонению от общения по душам. Но ведь… двадцать лет! Некоторые в этом возрасте уже заводят детей. Энзо стал отцом в двадцать два. Неужели Ансель не мог проявить хоть какую-то сознательность и взрослость? И понять, что он не один пострадал, что Энзо тоже несладко. Наверное, ему нужно было время, чтобы перестать наконец думать только о себе, но с каждым прожитым днем Энзо всё больше уверялся: дело было не во времени, а в том, что он избаловал сына и тот вырос неженкой, думающей только о себе. И что творилось в голове Анселя? Чего он боялся? Что Энзо начнет говорить о том, о чем сын пытается забыть? Даже если и так, то почему это вдруг такая проблема? С кем еще Ансель мог поговорить о том, о чем ему на самом деле никогда не забыть? Энзо не понимал, почему его сын оказался настроен против него, почему затаил злобу на отца. Они собрались-таки в тот вечер за одним столом, до которого каждый добрался самостоятельно, и было крайне неуютно. Даже Энн была растеряна, не понимая, почему разговор не клеится и между ними висит напряженная, прямо ощущаемая физически и давящая тишина. Энн пыталась шутить, говорить весело и непринужденно, но ее потуги не давали результатов вообще. Она заваливала Анселя вопросами — об учебе, друзьях, даже о чертовых играх интересовалась, — но тот отвечал односложно и старательно делал вид, что его рот слишком занят жеванием, чтобы вразумительно отвечать матери. Ансель в этот вечер был полностью сосредоточен на тарелке и жевании. Энзо решил не помогать ему и не укрывать странности поведения сына, находя им хоть какие-то объяснения. Возможно, Энзо был слишком раздражен отчего-то, но его так и подмывало поддержать Энн и присоединиться к допросу. Их двоих Ансель бы точно не вынес, и ему пришлось бы сказать хоть что-то членораздельное. Но Энзо постоянно одергивал себя, помня, насколько ранимыми могут быть современные молодые люди. Так что вечер не клеился, становилось всё очевидней, что идея Энн по сплочению семьи с треском провалилась. Энзо видел во взгляде жены и растерянность, и раздражение. — Ансель, мне кажется, ты всё больше отдаляешься от нас, — сказала она наконец прямо. — И учебу забрасываешь… Конечно, у тебя такой возраст. В этом возрасте многие юноши уже живут самостоятельно, заводят свою семью. Ансель, скажи, у тебя появилось какое-то увлечение или серьезное чувство к кому-то?.. Когда Энзо понял, что его вилка зависла одновременно с вилкой сына, то быстро взял себя в руки и продолжил есть. Сын тоже, но теперь он делал это значительно медленней, будто его вот-вот стошнит. Он нашел в себе силы отрицательно помотать головой. — Я не знаю, какая еще может быть причина твоего странного поведения, — продолжила наивная и простодушная Энн подозрительно, оценивающе глядя на сына. — Все-таки мне кажется, это девушка. И тебе вовсе не стоит так переживать. Это абсолютно нормально. Мы с папой не будем настаивать на знакомстве с ней, просто хотелось бы знать, что происходит в твоей жизни… Не так ли? — спросила она у Энзо, и тот кивнул. — Конечно. Наверное, ему стоило как-то защитить сына в данном случае, помочь уйти от неудобного обсуждения, но он проявил жестокосердие, так как был слишком раздражен. Ансель наконец отстранил вилку ото рта, но взгляда не поднял. Практически сквозь зубы он проговорил: — У меня никогда не будет девушки. И эти слова взбесили Энзо, будто пожар в груди вспыхнул. Однако он никак не показал злости, позволяя ей оставаться и полыхать внутри. Он почувствовал и понял, что эти слова были сказаны в первую очередь ему: дескать, он разрушил сыну психику и жизнь, и тот не сможет построить нормальные отношения когда-либо. Ну что за бред? Какой-то глупый максимализм, который должен был остаться в подростковом прошлом Анселя. И этот инфантилизм и выводил из себя Энзо. Однако Энн поняла ответ Анселя по-своему. Округлив глаза, она тихо спросила: — Не будет девушки?.. Так это… юноша?.. — Она звучала очень деликатно, в тоне не было ни намека на насмешку или осуждение, но Ансель вдруг отбросил вилку, та со звоном ударилась о тарелку и отскочила, выдвинул с громким скрежетом стул, вставая из-за стола, и убежал в сторону уборной, прикрывая рот рукой. Энн шокированно смотрела на убегающего сына. Люди в зале оборачивались на них. Обеспокоенный официант подошел спросить, всё ли нормально. — Пойду… узнаю, как он, — через пару минут после побега Анселя проговорил Энзо, откидывая салфетку и вставая из-за стола, стараясь не встречаться взглядом с женой. — Да, конечно, иди, — взволнованно согласилась она. Энзо зашел в уборную и увидел, что Ансель стоит, нагнувшись над раковиной, и умывает лицо. — Насколько плохо ты себя чувствуешь? — спросил Энзо. — Переживу, — сквозь зубы, даже не оборачиваясь, ответил Ансель. — Просто переел. Я поеду домой. — Один? — Да. — Почему не с родителями? — на выдохе, стараясь справиться с негативными эмоциями и раздражением, сохраняя максимальное спокойствие, спросил Энзо. — Мы тоже готовы возвращаться. — Хочу один. — Уже поздно. Энзо заметил в отражении, как его сын зло усмехнулся. — Может, я хочу поехать к своему другу. К юноше, — едко и злобно сказал Ансель. Энзо никогда не слышал, чтобы его сын говорил с такой ненавистью. Но Энзо уже сжал кулак правой руки, заранее предугадав, какая фраза будет сказана следом. И он знал, что эта фраза его окончательно взорвет, выведет из себя. Да, всё же он очень хорошо знал своего сына, ведь тот сказал: — Я уже взрослый. Правда, вопреки ожиданию — наверное, из-за того, что Энзо предвидел, — ничего не взорвалось. Снаружи, во всяком случае. — Заканчивай тут, приводи себя в порядок. Мы с мамой будем ждать в машине, — непоколебимо настоял на своем Энзо. Всё-таки вечер не прошел зря. Энн поняла, что лучше пока оставить сына в покое и не терзать его расспросами. А Энзо, наоборот, твердо решил заставить сына выйти на диалог с ним. На следующий день Энзо вернулся с работы пораньше. Энн не было дома, и это был хороший момент для разговора с сыном. Энзо подошел к двери, за которой царила непривычная тишина. Он постучал. — Да? — Это я. Я хочу поговорить. Тишина. — Нет, — нагло ответил Ансель. Энзо повернул ручку, но дверь оказалась заперта. — Открой дверь, — потребовал Энзо. — Нет. Уходи. — Открывай. Это не препятствие. Я легко ее сломаю, — без грамма волнения или сомнения предупредил Энзо. — Зачем? Ты мало сломал в своей жизни? — Судя по всему, Ансель подошел вплотную и мог говорить спокойно, не выкрикивая. Энзо не верил своим ушам, на лице появилась глупая улыбка. Нет, он не верил своим ушам. Что?.. Что он сломал в своей жизни? Что сын вообще знал о его жизни? Он старше в два раза! Бо́льшая часть его ошибок случилась еще до рождения Анселя. А то, что произошло между ними… Секс между ними не был его виной! — Отойди от двери, — сквозь зубы предупредил Энзо, твердо вознамерившись выбить дверь и не тратить время на уговоры. Но раздался щелчок — и Ансель распахнул дверь настежь. — Ну? Что дальше? Чего ты хочешь? — вопрошал Ансель, стоя перед ним, скрестив руки на груди. — Поговорить, — ответил Энзо и прошел внутрь, умышленно задевая и ударяя плечом плечо сына. Он прошел в комнату и остановился по центру, оглядываясь. Была лишь кровать и протертое рабочее кресло у компьютера. В конце концов Энзо решил не садиться. — Я не хочу с тобой разговаривать, разве не очевидно? — злился Ансель. — Не всё, как ты теперь знаешь, в этом мире делается по твоему желанию. — Ты реально думаешь, что мы можем разговаривать? — Да. Я хочу знать, что, чёрт возьми, происходит?! Почему ты нос воротишь от меня и всячески избегаешь моего общества? Я хочу услышать четкий ответ. Ансель округлил глаза и, казалось, дар речи потерял, но нет, он всё же заговорил, причем даже на повышенных тонах: — Ты… Ты делал это со мной! И ты еще спрашиваешь, что происходит?! Как я, по-твоему, должен чувствовать и вести себя? — Не смей! — воскликнул Энзо, тоже теряя хладнокровие, и сделал шаг вперед, приближаясь к сыну. — Не смей обвинять меня! Это была не моя вина! Ты прекрасно знаешь обстоятельства. Нас заставили. Нам угрожали. Ансель злобно рассмеялся, опуская руки и качая головой. — Давай, скажи, что спасал нас этим. Что ты чертов спаситель. Как Иисус. Энзо сжал челюсти и сделал еще один шаг ближе. — Да, ударь меня еще раз, — зло улыбался Ансель. — Прекрати паясничать. Я ударил тебя один раз в жизни. — Ну так всё когда-то бывает в первый раз, не так ли? И стоит только начать… — Энзо не дал договорить, потому что эта фраза стала последней каплей: он резко дернулся вперед, хватая одной рукой шею сына и припечатывая его к двери. — Всё бывает в первый раз? Начать? — ошарашенно повторил разъяренный Энзо. — Ты что же, избегаешь меня, потому что ждешь, что я снова ударю тебя, нагну и выебу?! Боже, что он нес?! Сдерживаемая так долго ярость вырывалась наружу, снося за собой все стены здравомыслия. Энзо был так зол на Анселя, что хотел сделать ему больно — причинить такую же боль, что сын причинял Энзо, а то и сильнее. Ансель широко распахнул глаза и затрясся — как тогда, в плену у бандитов. Но в этот раз Энзо не утешал и даже не хотел. Довольно. Сын перешел черту. Энзо слишком долго попустительствовал и закрывал глаза на инфантилизм Анселя. Он больше не будет считать сына ребенком. Всё. С него хватит. — Отвечай! — повышал голос Энзо, надавливая на шею, сжимая ее крепкими пальцами. — Ты думаешь, мне так понравилось, что я каждый раз буду этим с тобой заниматься?! Лицо Анселя краснело — то ли от удушья, то ли от стыда, то ли от ужаса. — Папа, я… — прошептал он дрожащим голосом, будто утопающий, цепляющийся за соломинку. — Папа, прости!.. Прости!.. — Он затрясся еще сильнее, его ноги слабели, он обмякал, но Энзо держал крепко. Он просил прощения. Видимо, от страха. От ужаса. От осознания, что допустил ошибку, сваливая всю вину на отца, ведь он надеялся, что его будут жалеть и будут извиняться перед ним, но не учел, что Энзо не чувствует вины. Ансель еще никогда не видел своего понимающего и любящего отца таким — чужим, грубым, даже жестоким, — и картина пугала. — Простить? За что ты просишь прощения? — Энзо не проняли слезы сына, он оставался непоколебимо тверд в своей холодности. — Это же я трахал тебя. Я тебя изнасиловал. Из-за меня у тебя никогда не будет девушки. — Нет, нет, нет… — бормотал Ансель, зажимая руками уши и зажмуривая глаза, пытаясь отрицательно мотать головой. — У меня же встал. И я кончил. Значит, мне понравилось. И теперь так будет всегда. Не так ли? Слезы потекли из-под закрытых век Анселя. — Нет, нет… Из-за удушья и рыданий Анселю не хватало воздуха, и Энзо отпустил горло. — Да ну же! Признайся, — усмехнулся Энзо, — так ты рассуждаешь. Ты обходишь меня стороной, запираешься в комнате, отказываешься говорить со мной и оставаться наедине. Так и ждешь, когда я сдеру с тебя штаны и… Освободившись, Ансель попытался воспользоваться случаем и улизнуть. Он быстро повернулся, схватился за ручку и даже успел немного приоткрыть дверь, но Энзо ударил по ней рукой, та захлопнулась с громким стуком. Отпихнув сына в сторону, Энзо запер дверь на замок. Ансель в ужасе следил за манипуляциями отца, не зная, что и думать. — Что ты делаешь? — осипшим голосом спросил он. — Зачем? Энзо развернулся и уверенно подошел к сыну. Вплотную. Ансель позволил подойти так близко, видимо, из-за шока и неверия. А еще, наверное, потому, что отступить в столь тесной комнате он мог только на кровать. Сын сейчас напоминал оленя, застывшего в безжалостном свете автомобильных фар. А в роли автомобиля, призванного снести глупую жертву с пути, оказался его отец. Но Энзо уже не мог затормозить и свернуть. Ведь как можно сжиться с тем, что ты изнасиловал своего сына? Как избавиться от стыда и страха? Невозможно. От этого невозможно избавиться без крепкого склероза. Но это можно принять. Просто принять как данность. Ведь надо же как-то жить дальше. Да, ты изнасиловал своего сына. Ну и что? В жизни всякое бывает. С каждым может… Это просто тело. Просто совокупление двух тел. Разве это стоит поломанных жизней и судеб? Жизнь не так уж длинна, чтобы ставить на себе крест в сорок или уж тем более в двадцать лет. Тем более — из-за обдолбанных ублюдков с извращенными вкусами. Ансель таращился на отца широкими глазами, слегка приоткрыв рот. Энзо, немного наклонялся — к лицу сына. Ансель вздрогнул, когда губы отца оказались совсем рядом с его губами. Но контакта не произошло, губы Энзо замерли над ухом сына, и он прошептал: — Я сделаю это еще раз. Ансель дрогнул от теплого и слишком близкого, слишком интимного дыхания отца и широко распахнул заплаканные глаза. По телу пробежали мурашки. Что, что он сделает?.. Что?! Речь же о двери, да? О запертой двери? Ведь об этом спрашивал Ансель. Суматошный поток мыслей Анселя прервался сильным толчком в грудь, и, как в дешевой мелодраме, он упал спиной на кровать. Сердце заколотилось как ненормальное. Он пытался понять, осознать, что и зачем делает его отец. — Папа?.. — просипел он так, что даже не был уверен, удалось ли ему сказать вслух. Он пытался приподняться на локтях, как вдруг сверху придавила тяжесть отцовского тела. Лицо отца оказалось прямо рядом с его лицом, они практически касались носами. Ансель чувствовал дыхание отца на губах и пытался увернуться. И оттолкнуть отца руками, но то ли он был слишком шокирован, то ли слишком слаб. А может, всё это — сон, кошмар?.. — Если ты хочешь, чтобы я тебя пожалел, — проговорил отец, и вибрация его голоса отозвалась на краснеющей коже отвернувшегося Анселя, — то сначала тебе придется пожалеть меня. Энзо просунул руку и схватил сына между ног. — Папа! – не выдержал Ансель и вскричал, принявшись сильнее брыкаться. — Это… неправильно! Энзо рассмеялся. Анселю стало по-настоящему жутко. Он замер, тяжело дыша. — Как же это неправильно? Ведь стоит только начать. Ты сам сказал. — Это не считается. Тебя… Нас заставили. Это не считается. И я был неправ. — Теперь ты так заговорил, да? — почему-то рассердился Энзо и сильно сжал промежность Анселя, вынудив его зашипеть и скривиться. Энзо расстегнул ширинку джинсов и запустил руку внутрь, обхватывая член сына. — Ты отворачивался от меня и не разговаривал со мной. Все эти дни ты винил меня. А теперь «нас заставили»? — зло усмехнулся Энзо, приподнимаясь над телом сына, упираясь свободной рукой в его плечо, тем самым крепче придавливая к кровати. — Тебе же нравилось чувствовать себя единственной жертвой. И видеть причину того, что у тебя зад болит, во мне. Обходя меня стороной, ты хотел показать, какой я грязный и порочный — по сравнению с тобой, чистым и невинным? Что ж, пусть будет так. — Нет, всё не так… — возражал краснеющий и отворачивающийся Ансель, из его глаз снова потекли слезы. Он пытался сжать ноги и хоть как-то остановить руку отца, но бесполезно. Энзо обхватывал и гладил член Анселя, опуская руку глубже, он мял и сжимал его яйца. Порочно и отвратительно. И член Анселя наливался силой. Он уже не знал, как избавиться от отца, от его прикосновений, приставаний, домогательств, как скрыть подступающее возбуждение, как отвлечь отца и отвлечься самому. Слезы бессилия текли по горячим щекам. — Скоро мама вернется… — Это определенно отрезвляло. — Не скоро. — Я ей расскажу, — лгал Ансель. Никогда и никому он не расскажет о таком. — Она не поверит. — Рука отца даже не дрогнула, а дыхание не сбилось. — И ты же не хочешь ее огорчить? Забавно, он говорил, как заправский педофил. Кто бы мог подумать. — Но это не я хочу ее огорчить! — возмутился было уже не ребенок Ансель, но рука отца обхватила его яйца, а пальцы отца скользнули ниже, касаясь заднего прохода. Анселю пришлось тут же выкинуть мысли о матери из головы, потому что он не мог позволить себе думать о ней, когда пальцы отца давят на его сжавшийся изо всех сил анус. — Не надо… — отчаянно пропищал Ансель. — Посмотрим, какой ты чистый и невинный, — усмехнулся Энзо, надавливая сильнее. Пальцы прорвались внутрь, Ансель дернулся. — Нет!.. Нет, нет, нет… — бормотал он не в силах поверить, что пальцы отца двигаются внутри него, там, между бедер, и скользят глубже. Снова. — Ты возбуждаешься. Я чувствую. И даже не пытаешься вырваться и сбежать. Тебе нравится, — едко заметил отец, будто в отместку. — Но ты же мой отец! Как ты можешь?! — вскричал Ансель. — Не тебе меня учить быть отцом. — Движения пальцев стали грубее. — Я двадцать лет был хорошим. Стоило один раз оступиться, как я сразу стал плохим. — Я так не считаю, я не считаю тебя плохим! — поспешил уверить Ансель. — Я люблю тебя. Как отца. Не делай этого со мной! Мы всё забудем. Я никому не скажу… Энзо опустил голову и прижал губы сына своими губами. Обхватывая их, он заставил сына заткнуться. Глаза Анселя широко распахнулись от очередного шока и ужаса. Он хотел что-то сказать, но издал лишь мычание, приглушенное грубыми и настойчивыми губами отца. Ансель сжал бедра, чувствуя пальцы внутри, чувствуя то укусы на губах, то касание языка. Когда движения пальцев стали еще грубее, стали имитировать половой акт, язык отца скользнул внутрь. Ансель не знал, что делать. Его будто бы атаковали с обоих фронтов, и он терялся в ощущениях: стыд, страх и предательское порочное, всё нарастающее возбуждение. Член решил за него — он налился и окреп. Ансель почувствовал усмешку целующего его взасос Энзо и наконец осознал, что назад дороги не будет. Они перешли черту. И у него встал. У него встал из-за того, что его целует и трахает пальцами отец. Он опорочил себя. Назад пути не было. Разозлившись, Ансель ответил на поцелуй, пусть и не очень уверенно, но заиграв с языком отца. Он почувствовал, как Энзо замер на несколько секунд — удивился, испытал шок. Когда Ансель принялся покорно посасывать язык отца, Энзо не выдержал — и отстранился. Пальцы тоже замерли. Энзо хмурился, глядя сыну в глаза, будто ища в них что-то. Ансель твердо отвечал на взгляд, хотя и был красный, как только что сварившийся рак. — Ты что делаешь? — с упреком спросил растерянный, но старательно прячущий свою растерянность, Энзо. Дерзости в Анселе поубавилось, стоило услышать вопрос, а точнее даже — интонацию. Вопрос отца прозвучал так, будто это он, Ансель, начал приставать и домогаться первым. Даже чувство вины появилось. Ансель, конечно, тут же попытался стряхнуть это чувство и возмутиться. — Когда я спросил, ты не ответил! — Не пререкайся, — осек Энзо, будто бы вновь возвращаясь к роли отца, будто бы его пальцы не застыли в заднице сына, а запястье не касалось возбужденного члена. — Какого черта ты сейчас делал?! Ансель испуганно сжался, совсем растерявшись. Чего хотел от него отец? Что вообще происходило? Он же не мог всё неправильно понять — в такой-то ситуации?.. — Ты же начал! Я ответил… — отвел он взгляд в сторону, чувствуя жар во всем теле. — Кто тебя этому научил? Это было пошло, — возмутился Энзо с какой-то брезгливостью. Ансель не понимал, отец глумится, издевается над ним, да? В глазах опять скапливались слезы, и Ансель, сглатывая ком, старательно пытался их сдержать. Он хотел бы напомнить отцу о пальцах внутри него и насколько это пошлее, на его взгляд, да язык не поворачивался. Это было настолько пошло, что он даже вслух сказать не мог! Будто опомнившись, Энзо наконец вытащил руку из ширинки Анселя. Внутри сразу стало как-то пусто — и не только в буквальном смысле. Отец медленно поднялся с кровати и встал. Ансель думал, что каким-то образом своей покорностью и готовностью ответить спугнул отца и поубавил у него прыти, но только почему-то это совсем не радовало. — У тебя есть салфетки? — растерянно, стараясь не смотреть на приподнявшегося на локтях Анселя, спросил Энзо. — На столе. Энзо подошел к столу и вытащил влажную салфетку из упаковки. — Зачем тебе на компьютерном столе влажные салфетки? — с подозрением спросил Энзо, вытирая пальцы. Ансель закатил глаза. — Клавиатуру от следов от кофе и еды чищу, — абсолютно честно пояснил он. Выдохнув, Энзо бросил использованную салфетку в мусорное ведро. — Ты слишком много времени проводишь за компьютером… — пробормотал Энзо как-то рассеянно, озираясь по сторонам. Ширинка Анселя всё еще была расстегнута, и член всё еще стоял, выглядывая из ширинки. Набравшись смелости и кислорода в легких, Ансель спросил на выдохе: — Ты уходишь?.. Тишина вынудила Анселя посмотреть на отца. Их взгляды встретились. Взгляд Энзо показался Анселю тяжелым, он будто бы проникал внутрь, в самое сердце, в кишки. — Нет, — твердо сказал отец, и сердце Анселя замерло, чтобы в следующее мгновение неистово забиться. Отец подошел обратно, к кровати. Ансель лег на спину, демонстрируя покорность. Как собаки — особенно щенки — переворачиваются на спину перед более сильным псом. Ансель закрыл глаза, зажмурился даже, когда отец стал стягивать с него джинсы. Когда он развел ноги сына в стороны, то тот и вовсе накрыл глаза ладонями. Невыносимо и стыдно. А еще невыносимо стыдно. Он лежит с раздвинутыми ногами и стоящим членом. Перед отцом. Энзо же расстегнул брюки, достал презерватив из кармана и натянул резинку на член. Ансель догадался по звукам, что происходит, и внизу живота заныло. Он понимал, зачем резинка, но мысль, что отец опасается заразиться от сына, позабавила. Это… почему-то возбуждало. Будто он слишком грязный и порочный, чтобы входить без защиты. Головка уперлась в разработанный анус, и Ансель наконец убрал ладони с глаз и вцепился в покрывало. Отец надавливал, и было больно — больнее, чем в прошлый раз. Ансель зашипел. — Больно? — участливо спросил Энзо, замирая. — Да, — серьезно кивнул Ансель. — Что ж, терпи. Ты же мужчина, — ответил Энзо, и в голосе его сквозила усмешка. Ансель открыл глаза и посмотрел на возвышающегося над ним отца. Действительно — усмешка. Энзо продолжал вводить член, а Ансель — непроизвольно шипеть. — А тебе не больно? — спросил Ансель, чтобы хоть как-то отвлечься. — Нам обоим было бы легче, если бы ты не сжимался и расслабился, — вместо ответа посетовал Энзо. Ансель, конечно, попытался послушаться отца, но это было сложно. При этом боль доставляла ему какое-то сладостное и порочное мазохистское удовольствие. Большой член отца распирал его внутренности, что удивительно, возбуждая. Войдя внутрь достаточно, Энзо медленно нагнулся, нависая над сыном, его лицо оказалось прямо над полыхающим лицом Анселя. Они смотрели друг на друга. На коже обоих проступали капельки пота. В комнате было жарко и душно. Энзо, неотрывно глядя в глаза Анселя, медленно задвигался внутри него. Двигаясь, он в конце концов лег на сына, ощущая животом его набухший твердый член. Ансель тяжело задышал, открывая рот. Он смотрел на отца, будто чего-то выпрашивая, но слишком смущаясь сказать вслух. Член Анселя оказался зажатым между телами, отец двигался всё быстрее и грубее, и его живот терся о член. Ансель открывал рот и смотрел то в глаза напротив, то на губы. Он не выдержал и подался вперед, чтобы, преодолевая застенчивость, соединиться губами с отцом. Энзо не сбился с ритма, не прекратил двигаться, но и на поцелуй не отвечал. Тогда Ансель схватил зубами нижнюю губу отца и потянул, потом сомкнул на ней губы и пососал, но ситуация повторилась, как и тогда — Энзо замер. — Не делай так, — проговорил он, высвобождая свои губы и немного отстраняясь. — Тебе не нравится? — Просто… не делай так. Энзо продолжил движения и впился в губы сына. Приближаясь к кульминации, Ансель стонал прямо в рот отца. Когда напряжение достигло пика, Энзо отстранился, разорвав поцелуй — слюна, потянувшись было за губами отца, налипла на подбородок Анселя. Закрыв глаза, сделав несколько резких толчков, Энзо содрогнулся, его член запульсировал, выплевывая сперму. От осознания того, что отец кончил, Ансель, немного потершись животом о застывшее тело, тоже сотрясся, и сперма хлынула из его члена, пачкая его тело и тело отца. Всё еще не выходя, мокрый от стекающего по вискам пота, Энзо опустился, пригнувшись к уху Анселя, и прошептал: — Я люблю тебя. Как сына. Ансель понял Энзо. Потому что сам чувствовал то же самое. Они не были возлюбленными, любовниками. Они были отцом и сыном. И Ансель ответил, еле шевеля опухшими губами: — Я знаю. Я тоже люблю тебя, папа.