Astray

      Вечер в агентстве был на удивление тихим. Горела всего одна лампочка и молчал проигрыватель – будь здесь Леди или Триш, обязательно бы сострили, что раз демоны в мире закончились, то Данте пришлось научиться экономить. Но они ушли. Читающий за столом Неро особым желанием говорить тоже не отличался.       И Данте понимал его. Шквал событий обрушился с такой скоростью, что даже ему, повидавшему на своём веку немало всего, едва удалось устоять. Удалось и Неро – но ему пришлось труднее.       И трудность эта сейчас отдыхала на втором этаже.       Мысли о Вергилии не выходили из головы с самого момента встречи с таинственным Ви: дикая тоска сковала душу, стоило узнать, во что превратился брат. Не отпускала она и до сих пор – срубили дерево, закрыли портал, а дальше что? Спокойная жизнь, о которой сыновья Спарды могли только мечтать, нагрянула так же внезапно, как и обычно неприятности, оставив тех в растерянности. Данте усмехнулся – когда срывался конец света, он хотя бы представлял, что надо делать.       Становилось жарче, разум плыл – излюбленный виски давал о себе знать, однако долгожданного расслабления не приносил. Сомнения и навязчивые мысли пожирали изнутри клетку за клеткой; охотник на демонов осмотрелся. Неро сидел все так же недвижимо и вряд ли бы захотел его слушать – пусть лучше обдумает всё сам. Для чтения и бильярда сын Спарды был не в том состоянии; взгляд зацепился за невзрачный чехол у шкафа.       Да. То, что доктор прописал.       Играть на гитаре Данте любил, да и пел, по словам Триш и Леди, тоже неплохо – требовалось только особое настроение.       И нынешнее подходило как нельзя кстати.

***

      Раскат грома расколол небо белыми трещинами – Вергилий резко открыл глаза, руками ища Ямато. Кошмары ушли, но сон его был ещё хрупок настолько, что любой внезапный звук заставлял проснуться и вызывал тревогу.       Льдисто-голубой взгляд упёрся в потолок – всё в порядке, он в безопасности: в агенстве, в комнате, куда его привёл Данте.       Очередная вспышка озарила небо цвета кобальта, и Вергилий понял, что во второй раз уснуть не получится.       Голова гудела; резкий свет слепил глаза, от чего не помогало даже плотное одеяло; старший из близнецов зажмурился и присел на кровати. Спросонья хотелось пить, да чего-нибудь покрепче, чем кофе, и... согреться. Непонятный холод сотрясал тело, и что-то подсказывало, что только теплыми вещами ситуацию не исправить.       Вергилий раскрыл глаза, нашёл в темноте дверь и поднялся: всё по порядку. Сначала – жажда. С диковинной лихорадкой он разберётся позже.       Уже на лестнице его внимание привлекли странные звуки. Не рваные и хаотичные громовые раскаты – последовательная мелодия, дополняемая голосом... брата? Полудемон нахмурился, преодолевая ещё несколько ступенек.       Данте пел, аккомпанируя себе гитарой. Голос его, ровный и чистый, рассеивал застывшую за время их отсутствия тишину; невесомые, почти нежные касания пальцев извлекали из струн звуки, непривычные, но приятные для уха Вергилия.       Он никогда не видел, как Данте музицирует, не слышал его голоса в таком ключе.       Как давно он научился? Зачем? Почему делает это сейчас?       Сколько помнил Вергилий, в детстве его брат не очень жаловал уроки музыки, предпочитая заниматься чем угодно, кроме игры и пения. Ева стремилась привить детям любовь к классике, однако Данте эти стремления тщательно игнорировал.       Несносный, своевольный младший братец.       Старший же сейчас наблюдал. Данте был напряжен: плечи приподнялись, на лбу залегла складка; очевидно, что-то терзало его, и успокоение он искал в музыке.       – Я закрываю глаза и пытаюсь забыть то, что наделал; но тьма спускается сверху и поглощает мою душу, такую же пустую и оледенелую, как ночь. – Губы едва шевелились, и Вергилий застыл: смысл слов дошел до него спустя десяток секунд. Странный холод вновь дал о себе знать.       Несносный младший брат вырос, и теперь призраки прошлого не дают ему покоя.       Старший из сыновей Спарды бесшумно прошёл на кухню. Не сейчас – они поговорят потом, когда оба будут готовы. А пока...       Вечер давно уже стал ночью. Гроза прекратилась.       Бушевавший же в разделённой на двоих душе шторм не утихал.