Султан отдавший сердце.

Любовь — это единственное, что делает человека — сильнее, мужчину — добрее, душу — легче, а жизнь — прекрасней! Фридрих Ницше

.       Сантана знал, что ему придется рассказать своим супругам о своей любви, самой чистой, страстной, но нежной и по-детски глупой. Однако он всё никак не мог подобрать слова. Одна только мысль хоть с кем-то откровенно говорить о его Пияле поднимала волну раздражения и колючего страха где-то совсем глубоко.       Сиятельную столицу постепенно окутывал ласковый вечер. Султан сидел в саду, наслаждаясь редким одиночеством. Розовые кусты прятали его от опротивевшей суеты и бесконечной тревоги. Как же хотелось, чтобы самый дорогой в его жизни человек разделил с ним этот момент…       — Господин! — раздался женский крик. — Прошу прощения, мой господин, я прибыла по важному вопросу. Только сейчас в поле зрения Султана попала Элма.       — Да? Ты что-то хотела, любовь моя? — спросил Сантана, садясь поудобнее в расшитое кресло цвета молодой листвы.       — Я хочу… Предупредить вас, — она выдержала паузу, а потом с большей увереностью продолжила: — до меня дошли смешные по своей нелепости слухи, но… О-одна особа осмелилась сказать, что… Вы глубоко симпатизируете одному из ваших визирей. Конечно, я приказала её выпороть, чтоб эти небылицы не вышли за пределы, однако я боюсь, что они…       Всё внутри Сантаны переворачивалось от гремучей смеси азарта, страха и паники. Элма права. Возможно, именно из-за слухов возникнет опасность. Но долго скрывать это от своих женщин не получится, так что стоит быть откровенным.       — Элма, свет мой, аист мой белоснежный…* Я делил с тобой все печали и радости, и свои переживания я тоже с тобой разделю…       С каждым словом взгляд женщины становился всё больнее.       — Правда в том, что слухи… Не врут, — продолжил Сантана, протянув к ней подрагивающую ладонь. — Я обнаружил нежную привязанность к своему близкому другу и самому верному из всех человеку…       Элма боязливо дотронулась до родных шершавых рук и едва всхлипнула, пытаясь сглотнуть массивный ком.       — П-простите, я-я…       — Что такое?       — Я не знаю, что мне делать, — женщина виновато присела рядом, чуть коснувшись виском его плеча. — Привязали меня к себе путами шёлковыми, а теперь будто солнце покинуло меня в моей золотой клетке…       Сантана обнял её и с каждым словом прижимал всё крепче. С новым всхлипом сердце пронзила очередная игла, и вместе с остальными, не менее болезненными, довершила кровавый портрет. Его собственный портрет. Он ведь знал, знал, что так будет. А сейчас совершенно не понимал, как помочь самой близкой подруге и жене.       — Хочешь… Я дам тебе вольную? Карету? Приставлю отряд самых лучших янычар? Забирай, забирай всех подруг из гарема, всех отпущу… Мир объездите, и останетесь там, где захотите… Свобода… Она лечит. Во дворце раны не зарастут. По себе знаю. Ну что, яхонтовая моя, не плачь, умоляю тебя…       Но с каждой секундой плач становился всё надрывнее. Элма всё бормотала что-то про то, что не уедет, не покинет, не сейчас, она не сможет так всё оставить. Мужчина чувствовал, что упускает нечто важное, что скрыто за неровными вздохами.       Спустя несколько минут султанша поднялась, бросив кроткое «я пойду», и поплелась ко дворцу, дрожа, как лист на ветру. А Сантана так и не мог оторвать от неё зачарованного взгляда, пока она не скрылась за кронами деревьев.

***

      После ужасно тяжёлого разговора и вечерней жары, он направился в свои покои, где его уже ждали.       Сантана открыл массивные двери.       — Пияле, здравствуй. — Паша стоял у открытого окна, укрытый от жадного взгляда чужих глаз воздушным тюлем.       — О, мой Господин я пришел чуть ранее оговоренного. Я же не помешаю? — повернувшись, протянул он.       — Дорогой мой, ты можешь затмить своим светом само Солнце. Как я могу быть не рад? — усмехнулся Сантана в ответ, но встревожился, как только увидел тень задумчивости в любимых глазах. — Что тревожит тебя? Ты же знаешь, что можешь мне довериться.       — Я был у камеры Андроника… Он почти не ест, только пьёт, и постоянно молится. И, кажется, я слышал в его лихорадочном шёпоте ваше имя. — Сантана двигался тихо, чтобы не заглушить ненароком бархатный голос.       — Пияле, — позвал Сантана и остановился у ложа. — Подойди, пожалуйста.       Визирь покорно двинулся на встречу, и уже хотел присесть, но тут же был схвачен в теплые объятия своего возлюбленного, который повалил его на мягкий балдахин. Довольно улыбнувшийся Сантана, лежа на Пияле, начал гладить его по покрышийся щетиной щеке, а тому оставалось только тихо наслаждаться таким вниманием, сдерживая стоны, и заливаться краской.       Сантана быстро встал, пока возлюбленный не опомнился, и взял со стола мешочек с подаренным гадалкой кольцом. Он встал перед еще лежащим Пияле на колено, аккуратно выложив удивительное украшение на ладони. Тот мгновенно встрепетнулся и сел.       — Неужто Любимый Визирь повелителя Вселенной снисходит до смущения? — попытался расслабить слишком серьёзного пашу Сантана, а затем провёл большим пальцем по линии его губ. — Примешь ли ты мой подарок?       — Мой… Сантана… О, Аллах. — Султан откровенно любовался своим ненаглядным. Такой растеряный, такой красный, и невозможно красивый. За какие заслуги Аллах сниспослал ему это чудо?       У Пияле вдруг совершенно по-глупом присох язык к нёбу, и он смог лишь кивнуть. Султан бережно взял его ладонь и надел кольцо, тут же окутавшее по-женски тонкую кисть бирюзовым мерцанием. Пияле же, ещё отходивший от шока, мельком заметил точно такое же на руке своего партнёра.       — Я. Люблю. Тебя, — отчеканил каждое слово Сантана, не сводя взгляда с родных серо-голубых глаз. Лицо его Пияле стало покрываться новой волной розовых пятен. Мужчина не выдержал и завалил Пияле обратно на свою постель. Лежа в той же позе, он обхватил лицо любимого и тихо, почти соприкасаясь губами, прошептал:       — Можно ли мне поцеловать тебя? — Он не хотел брать силой, не хотел пугать, не хотел настаивать. Его любовнику должно быть настолько комфортно, насколько возможно. И никак иначе.       — Да, — последовал едва слышный ответ на выдохе.       И их захлестнуло цунами страсти.