Introduce A Little Anarchy

День после укуса прошёл почти как в тумане; как будто мать-природа очень хотела дать им провести больше времени друг с другом. Хорошая мысль, но Брюс не может сосредоточиться на том, чтобы проводить столько времени с Джокером, сколько ему нужно. Он беспокоится, у него всё зудит, и он волнуется. Нервничает. И пофигистичный настрой Джокера заставляет его нервничать ещё больше. Он выглядит равнодушным, сидит на диване и ест консервы, на поиски которых сходил Брюс после того, как они проснулись. Перед уходом настроение Брюса упало ещё больше из-за неосторожно брошенных слов: — Что, если я обернусь до того, как ты вернёшься? — Ты не обернёшься. — Но если всё же обернусь. — Ты не обернёшься, ладно? Во всяком случае, не до того, как я вернусь. Поссорились, как семейная пара. Брюс поморщился. Он ходил взад-вперёд по комнате, истирая деревянный пол, и его мысли перескакивали с одной на другую. Они до сих пор не очистили плечо Джокера, и укус выглядит хуже, чем когда-либо: влажный, сочащийся кровью и гноем. Казалось, Джокеру должно быть адски больно, но он даже не вздрогнул. Впрочем, как и всегда, но не это беспокоило Брюса. Его беспокоили угасающие краски на лице Джокера, то, как румянец на его щеках медленно выцветает, и кожа приобретает серый, болезненный оттенок. Он не мог не замечать, как его любовник превращается в монстра немного другого вида. В того, кто захочет съесть его, в не сексуальном плане, как сказал сам Джокер, нерешительно хихикая. Он не мог, поэтому он старался держаться от Джокера как можно дальше в крошечном доме. — Брюси, прежде чем ты уйдёшь. Он сказал это так, как будто Брюс не вернётся, просто соберёт свои вещи и оставит Джокера гнить одного в этом доме. Это разозлило его; кровь кипит от ярости из-за того, что Джокер может так легкомысленно предположить, что Брюс просто очередная шлюха, которая уйдет после того, как получила, что хотела. Он сам не знал, чего хотел, как тогда вообще Джокер мог быть так уверен, что он уйдет? Он не мог ответить и едва мог слушать то, что говорил ему Джокер. Но он стоял неподвижно столько, насколько хватило смелости, похрустывая кулаками. — Моё, эм… Меня зовут, моё настоящее имя, хм… Так вот что. — Мне всё равно. — Получилось шёпотом, но напряжение вокруг кричало громче. Почему он сдаётся так скоро? Кто этот человек, сидящий перед ним, так сильно вцепившийся в диванные подушки? Холодный пот блестит на его коже, огонь отражается оранжевым в глазах. Брюс захотел выбить из него живые чувства, вскрыть череп и найти источник его неуверенности или того, что там бродит, потому что это был не он. Это болезнь в нём говорит, должно быть, это она. — Мне всё равно. — На этот раз получается громче, и этого вполне достаточно, чтобы перекрыть звук скрипящих шестерёнок у него в мозгу. Ему было всё равно, потому что у Джокера не было имени, он и был своим альтер-эго. Ему было всё равно, потому что, судя по всему, Джокер прощался, но Брюс не собирался покидать его. Они долго смотрели друг на друга, Брюс тяжело дышал, чтобы не взорваться, тогда как Джокер едва мог дышать. Он нашёл местный магазин всего в нескольких милях отсюда и собрал достаточно припасов, чтобы продержаться пару дней, если понадобится. Снова войдя в дом, он оказался в комнате, полной беспокойства и тревожных наваждений. Огонь погас, и всё, что от него осталось — прогоревший уголь и тлеющие искры. Из открытого окна веяло холодом, и Джокер лежал на диване полуголый, трясясь и шепча бессвязные слова сквозь сон. Его пальцы судорожно цеплялись за подушки, глаза вращались под веками. Пот градом катил со лба, казалось, ему больно, почти неслышные звуки вырывались из его горла и разносились по комнате. Звуки учащенного дыхания, скулёж и стоны. Брюс присел рядом с диваном и встряхнул напряжённого Джокера, пытаясь разбудить того от лихорадочного кошмара. Потребовалось около десяти минут, чтобы сознание Джокера снова вернулось в реальность, зрачки почти полностью заполнили чёрным его широко открытые и безумно смотрящие на Брюса глаза. Из его рта вырвался судорожный смех, но его губы дрожали, и Брюс заключил его в объятия, прежде чем узнал, от чего намокло его плечо: пот или слёзы. Сейчас Джокер ест еду, принесённую Брюсом, а сам Брюс почти на грани нервного срыва. Раньше ему было трудно показывать свои эмоции окружающим, и он хотел скрывать свой страх. Но потом он узнал, что если он будет прятаться в них, они останутся гнездиться в его разуме. Так что он научился пережидать, преодолевать свои страхи. Эмоции, как погода, постоянно меняются и выходят из-под контроля. Всякий раз, когда тревога захватывает его, она бурей бушует в нём, как гром и молнии. И самый действенный и надёжный способ справиться с ненастной погодой — просто оставаться в безопасном месте и ждать, пока она пройдёт. Ненастье всегда проходит, даже если кажется, что оно будет тянуться целую вечность, эмоции и погода живут переменами. Поэтому он ждёт, пока его кипящее беспокойство и внутреннее безумие пройдут. Лёгкие быстро насыщаются необходимым количеством воздуха, но он пока не готов. Иногда он задаётся вопросом, почему его жизни обязательно нужно быть такой драматичной. Она никогда не была похожа на череду мелких неурядиц, вместо этого она, скорее, как всеобъемлющий большой взрыв, который раз за разом всё продолжает взрываться. Он как сломанное дитя вселенной, самый опасный, и внутри него растут галактики. Крах! Всё разваливается. Он склеивает фрагменты снова и снова, и когда он смотрит на мозаику, которой является его жизнь, он спрашивает себя, что он пытается создать. — Знаешь, я боюсь летучих мышей. Он натыкается на недоверчивый взгляд Джокера, шарящий по всему лицу Брюса, как будто не зная, за что зацепиться. Брюс издаёт сдержанный смешок и склоняется ближе к Джокеру. Взъерошивает ладонями его волосы, он всё ещё улыбается, и при этом он ни капельки не счастлив. — Они говорили мне, что там ничего нет, что бояться нечего. Но в ночь, когда мои родители были убиты, я мельком увидел что-то. С тех пор я это искал. Я обошёл весь мир, обыскал все тени. И во тьме было что-то, что-то ужасное, что-то, что не остановится, пока не отомстит. — Он замолчал на секунду; не чтобы переждать приступ тревоги, но чтобы стать штормом. — Почему летучие мыши, можешь подумать ты. Если коротко, я упал в колодец, когда был ребёнком, и летучие мыши напали на меня. Я пропал на семь лет, чтобы использовать свой страх как превосходство. Так я стал собой. Летучие мыши пугают меня, и я подумал, что пришло время моим врагам разделить мой страх. Он снова оказался рядом с сумасшедшим, руки лежали на диване, а лицо скрылось в его растрёпанных волосах. Джокер подобрался ближе, играясь пальцами с тёмно-каштановыми прядями, тихо мурлыкая Брюсу на ухо слова, которые складывались в песню. Пока Брюс боролся со своим разумом, пытаясь противостоять желанию воспроизвести фрагменты воспоминаний о взмахах крыльев и визге, хищных глаз, прожигающих его кожу. — Я знаю, как игнорировать этот страх. — Так… чего ты боишься сейчас? Брюс смотрит на Джокера из-за волос, глаза темны и полны страха. Джокер и бровью не ведёт, чтобы попытаться отстраниться. — Потерять тебя, — признаётся Брюс, его голос слаб. — Но как мне стать тобой, чтобы перестать бояться? — Он тянет руку к лицу Джокера, поглаживая его большим пальцем по шраму. — Как ты стал таким? Джокер смотрит, не отрываясь, мысли и ощущения сосредоточены на прикосновениях чистой кожи к шрамам, и вздыхает. — Если коротко, — подражает он. — В Аркхеме и за его пределами, тюрьма, годы, проведённые бок о бок с родительскими фигурами, изливающими свою ярость в виде сломанных костей и психологического террора, и город, которому было насрать, создали это. Он говорил как робот, поставленный на повтор, машина, которая оглашала информацию о чужой жизни. Но Брюсу было достаточно и этого, чтобы представить общую картину произошедшего. Это не принесло ему ни удовольствия, ни удовлетворения, но он решил закрыть на это глаза. Но ему нужно продолжать разговаривать. Нужно слышать голос этого человека как можно дольше. Потому что запах в комнате — запах смерти. — Я страдал галлюцинациями, когда был один. Они ухудшились, когда я встретил тебя. — Он всё ещё гладил Джокера по лицу большим пальцем, и мужчина почти мурлыкал. — В основном о Рэйчел. — Имя больше не обрушивается на него диким пламенем. Не причиняет боли, словно кто-то сломал ему рёбра. Должно быть, это что-то значит, возможно, он наконец отпустил её, и теперь она может покоиться с миром, как того и заслуживала. Он больше не удерживал её меж двух миров. — Она умоляла меня убить тебя, пока у меня был шанс покончить с тобой так же, как ты с ней. — Он сглотнул. — Но я не смог. Сначала я подумал, что именно моя нелепая вера в справедливость позволяет мне оставаться на хорошем счету у своего здравомыслия. Но позже я понял почему. Я чувствовал себя таким уязвимым, что это сводило меня с ума. Я не мог справиться с этим чувством, пока оно не вырвалось из меня, окрашивая небо в тёмные тона. Я говорил себе снова и снова: «Не теряй себя, Брюс», но я уже был потерян задолго до этого всего. Возможно, я просто узнал, как собирать себя по кусочкам, понимаешь? — Он фыркает от смеха — Я не ожидаю, что ты поймёшь. — Их лбы сталкиваются, и Брюс чувствует, что наконец-то может дышать; беспокойство исчезло вместе с ветром. — Я отдал тебе часть своего сердца, а ты даже не понимаешь, что с этим делать. — Я говорил тебе, — шепчет Джокер. — Ты дополняешь меня, что ещё ты хочешь, чтобы я сказал? Брюс снова сглатывает, не зная, какие слова подобрать, чтобы объяснить. Существовали тысячи вещей, которые нормальный человек хотел бы услышать от кого-то, ради кого он рискнул бы всем. Но услышав эти три простых слова, слетевшие с губ его любовника, он не мог больше ни о чём просить. ** Прошёл ещё один день, и Джокеру стало только хуже. Его ночные кошмары усилились, жар поднялся, все цвета поблёкли. Брюс уложил его головой себе на колени, удерживая, не причиняя боли, просто чтобы не дать сумасшедшему свалиться с дивана. Глаза мечутся под тяжёлыми веками, и слова беспорядочно срываются с губ, Джокер держится одной рукой за рубашку Брюса и впивается ногтями в свою ладонь на другой, пока не выступает кровь. Брюс хотел, чтобы он продолжал это делать: держался как можно дольше. Даже если он страдал. Тьма ждёт безумца; один корень, одна сущность. Тень отчаяния. И так много способов потеряться на свету, как и во тьме. Брюс запутался, ходя по стеклу, осознавая в полной мере. Смерть не приходит мягко, она приходит во всевозможных формах хаоса, она будет кровавой, безжалостной и прежде всего будет адски болезненной. Он не может перестать касаться худого, бледного безумца, всего в поту и бессвязно бормочущего. Как будто всё тело Брюса теряет способность чувствовать, если его руки и губы не касаются его. Он знает, что когда Джокера не станет, ему придётся его представлять. Так что он вдыхает в себя всё: взгляд, запах, ощущения — всё вплавляется в кончики его пальцев, чтобы его воспоминания были яркими. — Я… никогда… не искал смерти, — шепчет Джокер, веки по-прежнему опущены, поэтому Брюс не уверен, проснулся он или продолжает смотреть сны. — Я искал разрушения. — На бледных губах появляется аккуратная улыбка. — И я уничтожил твой образ, смеясь над твоей ненавистью. — Налитые кровью глаза встречаются с глазами Брюса. — Я ни о чём не жалею, потому что, если бы я не уничтожил тебя, тебя бы здесь не было. Если бы я не уничтожил тебя, ты бы шёл с ней по тропинке в этом самом лесу. Мне тридцать лет, и я перестал чувствовать ненависть к самому себе. Мальчик из прошлого смотрит на меня прямо сейчас, он просто стоит здесь. Я не знаю, смеётся он или плачет. Брюс моргает. Он говорил во тьму, и тьма ответила. Он не мог слушать мысли Джокера, но пока он был здесь с ним, ему было всё равно. Или он был слишком напуган, чтобы выяснить, что происходит внутри его испорченной головы. Особенно сейчас. Он снова гладит Джокера по лицу, но стараясь не избегать пугающе холодной щеки. Джокер закрыл глаза, с трудом вдохнул и слегка кашлянул. Его лицо было искажено гримасой, вероятно, из-за боли, пульсирующей в его венах. Брюс не осознаёт, что дрожит, пока Джокер не хватает его за руку и крепко сжимает в своей. Брюс тоже смотрит на внутреннюю сторону век, резко зажмурив глаза, пытаясь сохранить свою воображаемую силу. Он такой холодный. Его любовник, его клоун, его психопат. Такой холодный, на грани двух миров. Обычно он плакал, как каменная статуя, пока печаль наваливалась на него всем своим весом. Обычно всё заканчивалось несколькими слезами, стекающими по его щеке, или он вовсе обходился без них. Только глаза горели, но на это было легко не обращать внимания. У него никогда не получалось игнорировать беспрерывный траур тьмы в своей груди, пульсирующий и вопящий, он затягивал его в водоворот, как в сатанинском танго. Но так было, когда он думал, что навсегда обречён страдать прошлым, не поддающимся уничтожению. Он был не прав. Он больше не чувствует вины, забыл ли он или простил себя, он не знает. Что он знает, так это то, что его скорбь теряется в жарком вихре этого момента; момента, который уносит его всё дальше вперёд, пока Смерть не вырвет его из его когтей. Но он не хотел больше жить в вине и блуждать в одиночестве по тропинкам. Он не хотел ждать, пока покойники отведут его домой. В тот момент, когда его безмолвные слёзы превратились в нечто более жестокое, он знал, что должен был сделать. В тот момент он плакал, как не плакал никогда раньше. Он не мог дышать медленно, ровно, пока печаль и паника скакали в нём, как на родео жизни или смерти. Вместо этого он наполнил свои лёгкие дрожащим воздухом, и сердце почти вырвалось из его груди. Он плакал так, будто его мозг разрывался изнутри. Душевная боль вытекала через каждую пору. Изо рта донесся такой плач, что даже глаза незнакомцев увлажнились бы от слёз. Он схватил Джокера за челюсть и плечо, чтобы не свалиться из-за сильнейшей дрожи, бьющей его тело, и из его глаз вырвались ещё более крупные, чем когда-либо, слёзы. Весь его мир собирался исчезнуть, теперь боли было достаточно, чтобы сломать его, достаточно, чтобы изменить его до неузнаваемости. Он сходит с ума… снова. Он может почувствовать, как всплывает каждый счастливый момент, какой он только может вспомнить, едва ли не беспорядочная вереница нитей памяти, разбросанных под его ногами. Его глаза ничего не видят: ни того, что есть, ни того, что могло бы быть. Его рот открыт в беспрерывном беззвучном крике, окрашенном памятью о тех, кого он когда-либо любил. Джокер крепко обнимает его, прижимает ладони к щекам Брюса и шепчет ему на ухо. Один и тот же монотонный звук между зубов, тсс, тсс, тсс снова и снова. Но его хватка начинает ослабевать, и звуки исчезают, Брюс держится за сумасшедшего, но тот не не держится за него в ответ. Дикий пульсирующий удар пронзает сердце Брюса, сбившееся с ритма и напуганное. Он ещё не осмелился открыть глаза, но ему нужно посмотреть в последний раз, пока не стало слишком поздно. Так что он открывает глаза, чтобы уставиться на два мёртвых. Даже в смерти Джокер самый непокорный человек, которого Брюс когда-либо встречал. Его зелёные глаза темны, но всё ещё сияют, как лес поздней весной. Брюс всё плачет, его дыхание неровное, но он находит силы улыбнуться, потому что знает, что он должен сделать, чтобы ему больше никогда не пришлось снова ходить по миру в одиночестве. Он наклоняется, накрывая ладонями холодные щёки Джокера, не отстраняясь, когда из горла Джокера вырывается стон. Высокий и нечеловеческий, но Брюс не отталкивает его от себя, чтобы сбежать. Вместо этого он собирается встретить превратившегося в зомби Джокера на полпути, в самом смертельном поцелуе в своей жизни. Джокер, стремясь убить его, резко сжимает пальцы в волосах Брюса, как если бы хотел вырвать крупные клочки волос, оставляя на их месте кровоточащую кожу. Всё ещё лёжа, зомби поднимается вверх, раскрыв рот и обнажив зубы. Его зелёные глаза молочно-белые. Брюс готовится к укусу, он не хочет ходить по этому лесу без своего злого близнеца, идущего рядом. Он потерял уже слишком многих, он не может потерять ещё кого-то, не войдя во врата ада сам. Продолжает наклоняться всё ниже; медленно, медленно к раскрытому рту Джокера. Хватка в его волосах настолько болезненная, что он зажмуривает глаза так сильно, что они горят от слёз. Но он не перестаёт двигаться вниз. Они в нескольких дюймах; Брюс почти ощущает смерть, ожидающую его у алтаря. Их зубы задевают друг друга, и Брюс успокаивает себя, готовится быть разорванным в клочья, готовится к боли, которая швырнёт его в пустоту. Он в последний раз открывает глаза, чтобы запомнить момент, когда он предложил свою жизнь любовнику, которого он и представить не мог, как своего любовника, чтобы проглотить то, как он выглядит, жаждущий убить Брюса собственными зубами. Но как только зомбированный Джокер ослабил хватку в его волосах, он понял. Укус, который должен был случиться, не произошёл. Вместо этого их губы встретились, и Брюс тяжело выдохнул в кожу Джокера в замешательстве. Он всё ещё был бледным и потным, и из-за отсутствия красок выглядел таким же мёртвым, каким и был; только зелёные глаза ясно говорили сами за себя. Он в шоке смотрел, как молочно-белый растворялся в лесной зелени. Он не мог дышать, не мог говорить. Может это он мёртв? Возможно, его уже укусили, и теперь он был на небесах, потому что то, что он видел перед собой, было невозможно. Но как Смерть забрала его так быстро, что он ничего не почувствовал? Джокер выглядел таким же шокированным, как и Брюс, но в отличие от Брюса он не обмяк от накатившей слабости; Джокер просто не мог перестать прикасаться к нему. — Я… — начал его возлюбленный, но быстро прервался, прочищая горло, как будто он отвык говорить. — Я оттолкнул это. — Хорошо, — прошептал Брюс, кивая, не зная, как правильно реагировать. Они смотрят прямо друг на друга, всё ещё находятся близко друг к другу, но никто не делает попыток преодолеть разделяющее их расстояние. — Хорошо. — Он оттолкнул это. — Это смешно, — продолжает он. — Человек, который так низко отзывался о людях, идущих против природы, сам преуспел в этом лучше всех. — Это не было смешно, это было иронично и странно. Но это было первое, что Брюс смог придумать в такой ситуации. — Заткнись, — сказал Джокер, но не смог сохранить серьёзное лицо, и захихикал так громко, что звук царапнул Брюсу слух. Брюс просто смотрел, думая, что улыбается, но не был в этом уверен. Это было так сюрреалистично. — Так, оно ушло? Вирус? — пытается Брюс, надеясь на лучшее. — Не знаю. Я так не думаю, — вздыхает Джокер. — Я всё ещё чувствую, как он ползает во мне. Я оттолкнул его в угол своего сознания, но я чувствую, как он глодает зубами мои кости. — Он наклоняет голову к щеке Брюса, легко дыша. — Я не боюсь смерти. Я просто не хотел этого и… вот. — Он фыркает. — Я действительно хотел знать, какой ты на вкус, но я подумал, что есть и другие способы узнать. Джокер просто хихикает, его руки переплетаются с руками Брюса. Он, по большому счёту, сидит на коленях у Брюса, прислоняясь головой к его щеке. Брюс пытается сдержать смех, но происходящее слишком нереально. — Ты странный ублюдок, вот почему ты не обернулся, а? Я не могу в это поверить. — К концу этого предложения они оба смеются, живые и настоящие.