Introduce A Little Anarchy

Они не говорят. По крайней мере, Брюс, если безумец и говорит, Брюс всё равно не слушает. Напряжение течёт по венам, ломая барьеры из костей. Он едва может взглянуть на человека на другой стороне комнаты: слишком боится стать свидетелем смерти в его глазах. Вместо того, чтобы разобраться со сложившейся ситуацией, он начинает разводить огонь, чтобы согреться, и не важно, поможет это или нет. Избегая телесных прикосновений и зрительного контакта, он нервно меряет шагами хижину и обыскивает её. Так не должно было быть. Не так должен закончиться их путь. Прекрасный и отвратительный сговор, животноподобный архангел. Своего рода гений, видящий новый мир, как хорошую возможность. Как будто он умолял безумца любить его, но знал, что не получит ничего взамен. Я не хочу этого яда, пытался убедить он сам себя. Ему попросту не хватило бы закатов и кофе по утрам. Цветы, как букет кинжалов. L'esprit de l'escalier. Хотел бы он сказать, но слова не шли. Он думал, что это он плохо кончит. Но неважно, он был зависим. Все, кого он когда-либо подпускал к себе, всегда в итоге страдали. Джокер же мог бы справиться с болью. Он бессмертен в самодельном списке смертников Брюса. Поэтому он лучшее, с чем Брюс когда-либо сталкивался. Он так облажался. И теперь Джокер умирает. Чёртовы зомби. Не так всё должно было закончиться. Эта глодающая его изнутри боль. Из глубин души, набрасывается на его хрупкий разум. Он устал от синяков одних и тех же оттенков синего, в которых он провёл всю свою жизнь. Каждый раз, когда он прикасался к своей коже, он слегка вздрагивал, вспоминая о нанесённой ране. Он хотел притвориться, что может жить дальше без этого хихикающего рядом человека, но знакомство с русым блондином навсегда застрянет в его голове. И он привык думать, что ему больше не нужно быть на грани, что ему больше не нужно быть одному. Возможно, они встретятся снова в другом мире, где дни менее напряжённые. Он мог бы сидеть глубокой ночью, предупреждая луну о безумце, говоря ей бояться его ухмылок. Он сказал бы ей, что она влюбилась бы в него так же, как и он. Он пытался спрятать Джокера от мира, просто чтобы природа целовала его до прозрачности. Когда наступало утро, он пытался забраться под кожу между его лопаток. Брюс гнездился там, где раньше было его бьющееся сердце; грудная клетка стала его кроватью. Солнцу нравится звук маньячного смеха, когда рассвет превращается в сумерки, когда мерцающие звёзды превращаются в хрустящий свежестью воздух. Вот почему солнце оставляет веснушки по всей его коже, как отпечатки пальцев. Джокер заставил лилии прорасти в его лёгких, и хотя они прекрасны, он не может дышать. И глядя на разгорающееся пламя в камине, он понимает, что он не хотел смерти Джокера. Не по той же причине, по какой не хотел Бэт, совершенно не по той же причине, по какой он спас Джокера от падения на бетон головой вниз. Это он сам держится за человека, который спас его. Он по своим эгоистичным соображениям нуждается в живом Джокере, но он не поверит, что Джокер примет смерть и пойдёт рука об руку со своим жнецом. Этого не произойдёт. Он не потеряет всё то, что обрёл и о чём заботился, он не хотел в конце концов снова оказаться один. Не в этот раз. Они всё ещё не разговаривают, но хватит с Брюса этого расстояния. Нужно заканчивать с этим; не ради безопасности, но ради того, чтобы можно было за что-то ухватиться, если землю начнёт трясти. Он почти ломает зубы, врезаясь в рот Джокера, сжимает в пальцах волосы и расцарапывает ногтями кожу. Поцелуй более горячий и отчаянный, чем любой другой, которым они делились друг с другом, и даже если в их поцелуях никогда не было любви, Брюс никогда не чувствовал в ответ большей привязанности, чем сейчас. Джокер прижимает его спиной к ближайшей стене, хищно рыча в его покрасневшие губы. Если бы Джокер сейчас прокусил Брюсу кожу, он бы обратился вместе с ним? — Хочу тебя, — слышит Брюс себя и кусает губы Джокера, его челюсть и быстро зацеловывает каждый маленький укус. — Ты нужен мне. — Джокер с силой прижимается к нему, неглубоко дышит, плавно покачивает бедрами вперёд и назад, создавая лёгкое трение, которое посылает дрожь через всё тело Брюса. Он тянется рукой между ними, чтобы потереть эрекцию Джокера; его член пульсирует с каждым прикосновением. — Знаешь, здесь есть кровать, — голос Джокера хриплый и грубый, но Брюс качает головой, продолжая ласкать эрекцию Джокера, и прикусывает его нижнюю губу, получая в ответ задыхающееся рычание. — Диван ближе к выходу. — На случай, если мне придётся бежать. Джокер просто соглашается и отступает, чтобы они могли развернуться, не отпуская друг друга, и валятся на диван, уже шаря друг по другу руками; щёлкают пряжками, вжикают молниями, расстёгивают пуговицы. Брюс оказывается сверху, наслаждается обнажённой, тёплой и слегка влажной от пота кожей Джокера, проводя руками от талии и выше. Кровь на плече уже свернулась, он так и не потрудился очистить рану, полагая, что это уже не имеет значения. Особенно, когда под ним человек, который вцепился в него так, будто жаждет сожрать его душу. Он хочет насладиться этим моментом. Дыхание Джокера становится прерывистым, когда Брюс грубо покусывает его ключицу, соски, бока и бёдра, раскрашивая синяками его бледную, всю в шрамах кожу. Ему нужно было ещё раз почувствовать, как Джокер разрушается под его прикосновениями, ощутить тепло, почувствовать, как он пылает, как рычание становится выше. Он даже не попытался полностью снять штаны, пока Джокер раздевался под ним; они оба отчаянно нуждались в обжигающем жаре. Первый толчок его члена внутри Джокера заставил сумасшедшего откинуть голову назад, заходясь от шока смехом, пока на глазах выступают слёзы. Никакой подготовки, Брюс толкается насухую в тесное тело. — О Боже, — Джокер хватает голову Брюса, сталкиваясь губами, и содрогается от боли. — Ах-ха. — Но безумец не жалуется, он только подгоняет Брюса трахнуть его глубоко и жёстко, вжимая в пыльные диванные подушки. Он громко ругается, но начинает расслабляться; глаза закрыты, судя по выражению его лица, кажется, что он наслаждается этим больше, чем следовало. Восхитительный жар начинает разгораться у Брюса в животе, перед глазами возникают белые пятна. Джокер вскрикивает в нетерпении от удовольствия, и Брюсу приходится сжать его запястья над головой, чтобы не позволять сумасшедшему прикасаться к себе, сотрясая его бёдра резкими грубыми толчками. Кажется, что Джокер отключился, но Брюс знает, что тот в сознании; голова откинута назад, обнажая горло, рот открыт, а на губах расползается лёгкая улыбка. Брюс готов взорваться, он берёт член Джокера в руку и двигает ей, заставляя его затвердеть, приглашая к себе в мир удовольствия. Тело Джокера окончательно подчиняется, содрогается под Брюсом, и он насильно кончает, проливаясь горячими всплесками на живот. Откуда-то глубоко из него вырывается стон, глаза открыты, но слепы. Брюс следует за ним через пару минут, кусает Джокера прямо рядом с окровавленной раной на плече, болезненно кончая. Волны безудержного страха поглотили его в экстазе, как пламя, пожирающее его кожу, метастазируя, как рак. Несмотря на всё это, он был в раю. С окрашенным адским огнём небом, с горящей внутри слабостью, но всё же в раю. Он тяжело опускается на Джокера, но тот не протестует, напротив, обнимает, смыкает руки на покрытой потом спине Брюса, удерживая в объятиях. Дыхание всё ещё прерывистое и поверхностное, но сердцебиение Джокера остаётся прежним. Брюс не хочет отстраняться от него, даже если он обратится, если тело Джокера решит раз и навсегда поддаться хищным инстинктам, он не отступит. — Эм, знаешь, — говорит Джокер, в его голосе слышен намёк на неуверенность, что заставляет Брюса насторожиться. Он лежит лицом на диванной подушке, утыкаясь губами и носом Джокеру в горло. Его левая рука неосознанно поглаживала лицо Джокера: брови, шрамы, челюсть. Но внезапно раздавшийся голос его любовника заставил Брюса прерваться на секунду и приготовиться увидеть, как он превращается в пепел. — Я, наверное, выгляжу потрясающе мёртвым, я просто из таких людей. Брюс хмурит брови, поднимает голову и видит усмешку Джокера. Он не знает, смеяться или плакать. И вместо этого, просто со вздохом возвращается в исходное положение. — Это мне судить. — И когда я умру, я заберу тебя с собой. — Я знаю. Слова Джокера звучат так успокаивающе, что он готов уснуть, но есть кое-что, что он должен сделать в первую очередь, кое-что, что он должен сказать. И он шепчет на ухо сумасшедшему всё, что крутится в голове; все грехи и подвиги, что он совершил, проливаются, как капли, ему на грудь. Пламя, разрастается от живота, поглощает сердце и добирается до рта, огонь облизывается в голове Джокера. Маленький монстр — тревога — сел ему на плечо, чтобы подбодрить его иррациональными переживаниями и вселить страх. Он шептал всякую ерунду, отчаянно пытаясь отвлечь Джокера от смерти. Но когда слёзы всё же стекают Джокеру в ухо и на шею, Брюс, задыхаясь, заставляет себя остановиться. — Ничего себе, Брюси, ты даже более искалечен, чем я думал. — Это должно было быть шуткой, но Брюс только соглашается, губы дрожат, а в груди что-то сжимается, не давая разразиться криком. — Не умирай. — Прозвучало громче. Приступ паники расцветает в груди. Джокер на мгновение замолкает, но Брюс слышит, как тот скрипит зубами. — Я постараюсь, дорогой, — он пытается, осознавая, что Брюсу больнее, чем ему самому. Не понимая, почему, ведь все виды основных человеческих эмоций для него всё равно что арабская вязь. Но эмоции на его лице мелькают так быстро, что кажется, он вообще ничего не чувствует. — Просто не надо. Джокер глубоко вздыхает и закрывает глаза, по-прежнему обнимая Брюса за шею, успокаивающе массируя круговыми движениями его кожу. — Хорошо, милый. А теперь спи. — Пустое обещание от кого-то, для кого уже вынесен приговор, но Брюс принял его всем сердцем и наслаждался вкусом каждого последнего кусочка. Его убьёт не апокалипсис, а безумный ураган в его же груди.