Untitled'24

Дживон появляется из-за угла, и Ханбин сразу же замечает его, потому что рядом с ним даже воздух начинает вибрировать. Так сильно Бобби резонирует с Ханбиновым внутренним я. Ханбин держится весь день, пару уроков трясется на задней парте, просверливая взглядом выбритый затылок, потом выдерживает абсолютно нормальное знакомство с этим новеньким, а вечером, после тренировки, хватает Бобби за локоть и тащит в темное место, чтобы совершенно неадекватно выдать: «Ты как раз то, что мне нужно, чувак». Бобби неадеквата не пугается, потому что тоже видит в диких глазах напротив свое внутреннее я. Потому что тоже заметил Ханбина, и сам подошел бы к нему, если б тот не был такой шустрый. Ханбин посвящает Бобби в какую-то охуеть невъебенную тайну всей его Ханбиновской жизни по поводу музыки, текстов и перерождения в ветер, а Бобби кивает и видит, как в том новом мире он волнами океана подгоняет этот бешеный неугомонный муссон. И потом они становятся друзьями, братьями и целой семьей, не разливаются водой, не разжимают мертвой хватки и за уши их друг от друга оттащить представляется невозможным. Бобби находит Ханбиновых тараканов по всем закоулкам его неспокойной души, дружится с ними и улыбается. Так улыбается и так дружится, что Ханбину хочется убить чертового Бобби, занять его место, чтобы не падать в него так глупо и полностью каждый божий день. А потом его похищают. Ханбин уверен, что Бобби украли, потому что сам бы он от Ханбина далеко убежать не смог. Ханбин живет на автомате целый месяц, пока весна несмело сменяется летом, пока воздух наполняется душным запахом цветов, и в голове не взрывается сверхновая. После очередного учебного дня, Ханбин садится в школьный автобус, который, фырча и покачиваясь, полетит через поля в пригород, развозить разомлевших от жары учеников. В автобусе разворачивается потасовка, в которой Ханбин — не в задних рядах, потому что ему только дай повод. Он даже не знает, почему какой-то рыжий хрен стоит перед ним и орет куда-то вбок. Ханбин просто прикладывается локтем ему в живот, и его дружно выкидывают из автобуса посреди мертвой глухомани. Солнце неспешно садится за кривой горизонт. Нашпигованный учебниками рюкзак со свистом рассекает густой ночной воздух и глухо падает в зарослях разросшейся травы. На миг все смолкает, но тут же оживает вновь. Листья шелестят, и под оглушающий стрекот цикад, из глубины темноты выплывает лохматая макушка. Два блестящих клыка и пара тупых диких глаз. Ханбин чувствует холодок по спине, потому что узнает пропавшего без вести Дживона. Это его лицо, его волосы, и одежда такая же, как в последний день. Ханбин не успевает подумать, что не зря ударил придурка. В горле застревает охуевшее «Дживон», потому что… Страх опаздывает раствориться в крови Ханбина, когда Дживон ведет носом по воздуху, и вдруг подпрыгивает к нему, приоткрывая рот у его щек. Неосязаемыми вибриссами Дживон щупает воздух вокруг человека, улавливая изменение температуры и химического состава в чужой крови. Из глубины Ханбина вдруг поднимается ужас, такой первобытный и дикий, что он готов поддаться панике безраздельно, броситься наутек, заорать и даже заплакать, но что-то удерживает его. Может быть, знакомое прикосновение: ладони Дживона, трусливо дотронувшиеся до его руки, и маленькая, заляпанная кровью «Б» у него в ухе. БиАй. На мочке Ханбина такая же. Бобби. Бобби трет пальцами запястье Ханбина, его ведет, он пьянеет, чувствуя чужой неспокойный пульс мягкими пальцами. Ханбин пахнет первой охотой. Бобби щелкает зубами, и высовывает язык, чтобы в следующий миг прижать его кончик к чужой шее. Под языком быстро-быстро бьется венка, и у Дживона твердеет член. Ханбина мутит от плотного запаха крови, которым пропитан Дживон. Он облизывается, и клыки все больше выступают вперед, у Дживона немеет язык, и слюна скапливается в уголках губ. Он хочет что-то сказать, но откуда-то из недр его существа вырывается леденящий глухой рык. Дживон больше не может говорить. Ханбин цепенеет, на него обухом сваливается осознание, что он не может бежать, и более того, НЕ ХОЧЕТ бежать, ему хочется только, чтобы Бобби не сделал ему слишком больно, потому что… наверное, это разобьет сердце Ханбина в еще один, сто тысяча первый раз. Ханбин видит, как глаза Бобби вдруг широко открываются, и впиваются куда-то ему в подбородок. Бобби вдруг снова высовывает язык и медленно облизывает Ханбина, и тот догоняет, что Бобби слизывает идиотские горячие слезы. Там, где язык касается — очень горячо и сладко, а потом холодно, когда ветер задевает эти места. Ночь падает прямо на них, когда Дживон опускается на Ханбина, спихнув его в заросли. Ханбин видит, как за черным силуэтом Бобби загораются желтые звезды, как ветер треплет запутанные кудряшки у него на голове, как где-то кричат дрозды и поет кукушка. Бобби прижимается горячим поцелуем к чужой щеке и замирает так. У Ханбина перехватывает дыхание. Наверное, так он себе это и представлял. Только перед этим хотел сказать что-то важное, и, наверное, еще хотел, чтобы Бобби был… человеком. Немного больно, когда он вот так кусает шею… Дживон медленно, чтобы было как можно меньше боли, вводит клыки в человека, и жадно сосет горячую кровь. Слюна течет, Бобби еще плохо умеет делать все красиво и с чмоком отрывается, чтобы облизнуться и снова присосаться. Ханбин чувствует, как боль и возбуждение танцуют танго, как в штанах становится тесно, и как Бобби елозит по нему оттопыревшийся ширинкой. Ханбину становится душно, тесно и жарко. И одновременно с этим он чувствует озноб. Бобби находит его руки и сковывает запястья теплыми пальцами, прощупывая пульс. Бьется быстро-быстро, и кровь толкается из артерии Бобби в рот слабым, но упорным фонтанчиком. Он трется об Ханбина, стимулируя эрекцию, и хочет стонать, и наверное, даже целоваться. Ханбин не выдерживает, поворачивает голову. Бобби отрывается от шеи, чтобы подхватить дрожащую нижнюю губу Ханбина, надкусить ее, больно, до всхлипа, и присосаться, нежно целуя горячий мокрый рот. Ханбин зарывается руками под одежду Дживона. Он очень хочет сейчас почувствовать что-то такое… Дживон горячий, как раскаленные на солнце камни. Ханбин задыхается, чувствуя, как под его пальцами сокращаются мышцы спины и пресса, как Дживон двигается на нем, медленно, пластично, словно танцует, как жарко соприкасаются их тела, и как томительно они целуются, пока Дживон высасывает из Ханбина жизнь сладкими капельками. — Я хочу тебя, — голос Ханбина не громче шелеста, но Дживон реагирует мгновенно, обхватывая его тело руками, забираясь под рубашку и звякая язычком на джинсах. Он дразнит, медленно расстегивает ширинку, потом водит пальцем вокруг. Он надавливает и легонько поглаживает, выписывая круги, заставляя чужой член отчаянно дергаться. Ханбин сейчас сгорит, как хочет почувствовать его руки там. И Дживон сжимает член, по-хозяйски, как будто проверяя на прочность, держит так, то сжимая, то разжимая хватку, доводя Ханбина до какого-то несуразного бредового состояния, когда он готов молить. А потом отпускает. Отстраняется, чтобы развести ноги Ханбина в стороны и резко стянуть с него джинсы, вместе с намокшим бельем. Член Ханбина дергается, сочащаяся смазка блестит на головке под неверным светом догорающего дня. Ханбин вдруг понимает, что это может быть куда хуже, чем сейчас, если вдруг Дживон… Если он… Да. Дживон опускает голову между его ног, прижимается щекой к бедру и скользит вперед. Он с секунду приникает к Ханбину, закрывая глаза, и слушая его дыхание и стук сердца, а потом открывает рот и нежно кусает внутри бедра. Кровь здесь такая же упрямая и сладкая, скользит в рот весело и тает на языке. Ханбин дрожит, отчего у Дживона синхронно начинается тряска. Он чувствует, что перевозбужден. Если он сейчас не разрядиться, то быстро убьет его. Дживон зализывает ранки, но кровь все равно стекает горячими струйками. Ханбин уже мало что понимает. Он с закрытыми глазами мнет и рвет травинки, за которые крепко держится по бокам. Дживону хочется усмехнуться, но он не знает, что сейчас может показать Ханбину его озверевшее лицо. Он приспускает свои штаны и направляет член Ханбину между ягодиц. Член весь влажный, но Ханбину все равно будет больно, Дживону даже в голову не приходит как-либо подготовить его. Ханбин очень расслаблен, но когда Дживон входит, он все-таки порывисто дышит и скулит. Но ему очень хочется Дживона внутри, поэтому он терпит. В Бобби, кажется, осталось что-то от его лучшего друга, потому что он входит очень долго, ждет Ханбина, следит за искаженными одеревеневшими эмоциями, которые теперь еле читаются на лице Ханбина. Он, наверное, может даже потерять сознание. Через миллиарды лет, Бобби оказывается полностью внутри. Он чувствует как его плотно сжали и крепко держат, это чувство такое наполняющее и взрывающее все рецепторы, что Бобби, наверное, прослезился бы, если бы был еще жив. Он чувствует себя на том месте, для которого он, словно бы, был рожден. Ханбин туго сжимает его, любое движение Бобби чувствует членом, и оно рождает новые волны возбуждения внизу живота. Он пробует качнутся, и да. Это ощущение — самое прекрасное из всех, что он еще помнит. Он качается из стороны в сторону, чтобы Ханбину не было так больно. Потом ложится на него, обнимая и прижимаясь всем телом, плавно толкается Ханбину между ног, целуя в мокрый рот, проникая внутрь языком, посасывая и легко чмокая приоткрытые влажные губы снова и снова. Ханбин выгибается, жмётся к нему и вяло отвечает, потому что уже не чувствует пальцев ног, и все тело потихоньку немеет. Но он чувствует, как Бобби задевает простату, и Ханбин быстро кончает, потому что это настолько выше Ханбина, космоса, Бога и чего угодно, что у Ханбина тут просто нет никаких сил и нет никакой власти. Бобби чувствует, как Ханбин кончает, и все его естество сжимается от этого, он внутри него телом и душой, и ему даже кажется, что его сердце снова начинает биться. Глаза болят, будто они опухли от того, что он долго не моргал. Бобби смаргивает и хочет признаться Ханбину, но он больше не может говорить. *** Спустя время, Бобби скрывается в подлеске, когда луна начинает ярче освещать место его преступления. Ханбин лежит, распростерши руки, вдыхая рвано, но глубоко. Он теряет сознание. Отдышавшись, он открывает глаза и глядит в небо, видит россыпь мерцающих звезд, тающие облака и вспоминает, как Бобби подмигнул ему в тот, самый последний день. Ханбин спрыгивает с залитого солнцем подоконника, пока мимо проносятся угоревшие дети, и спрашивает: — Ещё пересечемся? Дживон подмигивает и скрывается за углом, точно так же, как и пришел к нему когда-то: — Обязательно. И сдерживает свое слово.