Черное и Белое

Он не знал, как они отыскали друг друга в этой свалке – может, каждый почувствовал другого, равного по силе, может, Судьба свела их здесь, в Последнем Бою… Но когда Гортхаур на миг пересекся взглядом с этими пепельными глазами, он понял – вот тот, по чьему велению идет бой, вот тот, без чьей смерти он не окончится. И Саурон пошел вперед. Огненным вихрем, не обращая внимания ни на кого, кто попадался ему на пути. Доспехи врагов плавились прямо на их телах, превращая своих владельцев в сгустки боли и горящей плоти, когда он проходил мимо, подчиненные бросались врассыпную – никто не мог выдержать жара, несдерживаемого даже его человеческим телом. Тху врубился в группу противников пылающим смерчем – те, кого не успевал сжечь огонь, падали под ударами его меча. На какое-то время зарево затмило Гортхауру глаза – он не видел ничего, кроме ревущего пламени и искр, разлетающихся в разные стороны. Саурон очнулся, когда понял, что его и того, к кому был нацелен этот бешеный прорыв, больше ничего не разделяет. Сокрушив очередного орка, майа Манвэ обернулся к Тху. Эонвэ. Глас Манвэ. Доверенный Варды. Любимец Намо. Эонвэ. Гнев Валар. Карающая длань Света. Эонвэ. Глаза, будто отражающие покрытое тонкой серой тканью облаков небо. Бело-золотые доспехи – казалось, издающие серебристый звон при каждом его движении. Синие знамена извиваются на ветру. Синий цвет – цвет неба – цвет Манвэ. Эонвэ. Великий мечник Валинора. Великий мечник?.. Неужели? Вокруг Гортхаура взвился черный пепел, закружившись вокруг него. Золотым, неистовым огнем зажглись глаза. В доспехах цвета угля отразились несуществующие языки пламени. Кончики шипов на наплечниках засветились, раскалившись добела. Тху снял шлем и отбросил его в сторону. Сейчас не время… прошелестело в голове. Но он хотел видеть своего противника. Без щелей забрала - своими глазами. Глаза Эонвэ остались непроницаемы – холодное серое небо перед дождем. Майа Манвэ молча поднял меч. Гортхаур вскинул свой. Для Элдар и Атани бой был почти незрим. Просто – смешались в одно белый ветер и вихрь, пропахший гарью, просто – смешались в одно лед стальных глаз и пламя неукротимо-отчаянных. Ведь я сильнее… Я же знаю, что сильнее – понял с первой секунды. Тогда почему так дрожит рука? Никогда ведь раньше не дрожала… Почему все вокруг замедлилось, откуда это тягучее ощущение? Вспышка света – и распались цветовые пятна. Черно-янтарное взметнулось, замерцало… Бело-золотое же, казалось, вобрало в себя еще больше света. Сдавайся, Жестокий, и я пощажу твою жизнь – именем Валинора – клянусь. Гортхаур отбил мысль Эонвэ в сторону, как отбивал своим клинком его меч мгновения назад. Нет. И снова удар – физический на этот раз, и снова цветовые пятна и поединок взглядов. Саурон сумел сдержать стон, когда оружие Эонвэ ударило его в грудь. Неглубоко. Большую часть удара принял доспех. Не страшно. И с утроенной силой – снова в бой. Сдавайся, Жестокий – не тебе победить меня. Он – весь в крови, кровь на доспехах, кровь на лице – течет из рассеченной скулы, противник – все так же белоснежно светится. Ощущение прошедшей вечности. Почему? Ведь я – сильнее. Моя фэа сильнее, я чувствую, я знаю… Он знает. Тогда – почему? Потому что это Судьба – вдруг пришел простой ответ. И все стало настолько ясно, что Гортхаур рассмеялся – коротко, зло и горько. Судьба… Как просто. Как безысходно просто. Он победит, потому что это – Судьба, Воля Эру. И нет от нее ухода. Даже мне. Даже Мелькору... Сдавайся, Жестокий. Он полулежит на земле, и каменная крошка пополам с пеплом плавится под ним, стекленея навечно. Нет. Рывок – последний, отчаянный. И Эонвэ, отшатнувшись, с почти детским изумлением смотрит на рассеченное предплечье. Бело-золотые доспехи окропляет густая кровь. Что? Никогда не видел своей крови? Так взгляни! Взгляни – и запомни! И снова искры, и снова бой, яростный, безумный, неукротимый. Я не могу оторваться от тканых видений, Шелеста неба, отбросившего покой. Будто мои всё слова, и мои – идеи Вновь наполняют душу пустой тоской… Череда ударов замедляется. Рука Гортхаура наливается расплавленным свинцом. Он поет? Усмешка. Хорошо. Пламенем алым, ветром багровым Вспышкой смятенья да падет мгла! Слуги Валар, оглушенные громом, Дрогнут пред яростью Древнего Зла… Сейчас неважно было – что Зло, а что Добро, и есть ли эти понятия. Сейчас главное было – бить больнее. А сама мысль о «Зле» для гласа Манвэ – … Удивленные ясные глаза, искривившиеся губы. Дернувшееся тело, будто от незримой боли. Что, не ожидал? Сплетается сталь, опадают на землю искры. Но главный бой – невидимый бой. Были слова, и из слов поднимался пепел. Звуки без цвета – примесь чужих оков. Ночь без разбора – пепел чужих обетов – Чертит по небу стылыми крыльями сов… Гортхаур стискивает зубы – боль, будто раскаленные гвозди ввинчивают в виски, будто по новому вспыхивают раны – и собирается вновь: В пыль распадается золото света. Все засовы лишь в голове. Цепи – идиллия ваших обетов, Истины нет и не будет вовек. Упрямство и гордость – правде в замену. Грязь поклоненья – как сор из домов. Все покоряется вечности – тлену, В рабстве забвенья нет смысла оков. И падает на землю Эонвэ, и вылетает меч из сведенной судорогой руки. Гортхаур не знает, что такое жалость. Поднимается клинок – блещет пламя на волнистом лезвии… Он не убил. Опускаясь, меч натолкнулся на невидимую преграду и переломился почти у рукояти, а неведомая сила ударила Саурона в спину, и он рухнул на колени, подняв вокруг себя снежные хлопья пепла. Я никогда не стоял на коленях - вот так, беспомощно, унизительно. Даже перед Повелителем. Никогда не просил сжалиться… Мой меч. Это невозможно. Он не мог сломаться. Не мог – ведь я сам ковал его, я вложил в него Песнь, вложил душу… Белая ярость, ярче доспехов Эонвэ, поднимается откуда-то из груди и затопляет его расплавленным металлом, заслоняя зрение, заглушая слух. Будь ты проклят, Эру Илуватар. Тху медленно поднял голову, преодолевая боль. Отбросил золотые волосы с глаз. Эонвэ стоял перед ним, и его густо-синий плащ трепал белый ветер. Гортхаур! Он не сразу понял, кто говорит с ним. Повелитель? Уходи. Все окончено. Возвращайся. Снова – глаза в глаза – равнодушный покой серого небо и жидкий, горящий янтарь ненависти. Гортхаур! Уходи. Это приказ. Ты можешь спастись. Так спаси то, к чему мы шли. С непокорным сердцем, устало. Слушаюсь, Повелитель… Здесь и сейчас – начало пути, обновление: Не сдаться, ослушаться – и ожидать конца. Или уйти, оставляя нам шанс на спасенье, Но не избегнув участи подлеца? Но ведь он к ней уже привык, не правда ли? Уже не время… Он медленно поднялся, где-то глубоко внутри не понимая, почему не настигает его удар. Он не сдался – он не мог сдаться. Плевать на Судьбу – ведь он почти смог… Саурон усмехнулся. Почти. Слово-утешение для пораженного. Не отводя глаз от глаз противника, Тху закрыл себя языками пламени, как плащом. И исчез.