Черное и Белое

Эонвэ не считал противников. И, пусть он и был лучшим мечником в своем Войске, убийство не приносило ему радости. Война воспринималась глашатаем Манвэ как тяжелая необходимость – необходимость в очищении Арды от жестокости и зла. Как часто он задавал себе вопрос «почему же это очищение должно быть столь же жестоко, сколь и само Искажение?», но никогда не мог найти ответа. Возможно потому, что с Тьмой можно эффективно бороться только ее же методами? Эонвэ наотмашь рубанул очередного орка и внезапно почувствовал себя неуютно-беззащитным. Страх удушливой петлей затягивался на горле. Кто-то смотрел ему в спину, посылая этот неосознанный и неконтролируемый ужас. Глашатай Манвэ резко обернулся, отбрасывая развевающиеся волосы со лба и усилием воли заставляя сознание повиноваться ему, сбросить чужеродные оковы. Через гущу дерущихся орков, людей, эльфов и майар он взглянул в те глаза, в которые и ожидал взглянуть. Несмотря на большое расстояние и дым Тангородрима, низко стелящийся над полем сражения, Эонвэ четко увидел за огнем, плясавшим в глазах Гортхаура, леденящую ненависть и жестокое упоение битвой. Очередная волна боя, прокатившаяся перед Светлым майа, скрыла от него Саурона. Зная, что им все равно еще суждено встретиться, Эонвэ вновь взмахнул мечом. Когда под его ударами упал шестой орк, нестерпимый жар обдал глашатая Манвэ со спины. Он повернулся, снова встречаясь с Гортхауэром взглядом. Саурон. Жестокий предатель. Саурон. Клинок Тьмы. Разрушитель Света. Саурон. Глаза, будто расплавленный металл, смешанный с золотым янтарем. Черные доспехи, ощетинившиеся железными окровавленными шипами. Черный цвет – цвет Тьмы – цвет Моргота. Цвет Врага. Искажение, Диссонанс. Зло. Саурон. Первый помощник Моргота. Нам суждено было встретиться. Воздух вокруг Эонвэ будто бы наполнился белым сиянием, и ветер отогнал от него черный пепел, закружившись против того, что дул с Севера. Гортхаур снял шлем и небрежно откинул его в сторону. Светлый майа молча поднял меч. Это не благородство. Время замедлилось. Эонвэ нес с собой белизну Света и синеву неба, он нес очищение и исцеление… Но тому, кто скрестил свой клинок с его, не было дороги назад. Он сильнее меня. Физически – это так. Но не ему Судьба даст шанс на победу. Здесь нет несправедливости – здесь есть только правое дело. Ярко вспыхнуло сияние вокруг Эонвэ, почти отбрасывая Саурона в сторону. Свет крепчал с каждым мгновением – над Эонвэ разорвались серые тучи и голубизна свода была единственным ярким пятном на погибшем ландшафте. Черный огонь Темного беспомощно замерцал, не в силах перенести действия огня Белого. Сдавайся, Жестокий, и я пощажу твою жизнь – именем Валинора – клянусь. У него нет шанса. Зачем убивать? Ведь всё способно к исцелению… Всё ли? И тут же его предложение было отвергнуто с такой яростью, что Эонвэ вздрогнул, невольно испугавшись, что кто бы то ни было из живущих способен на столь сжигающее и черное ощущение, не несущее ничего, кроме единственного желания – желания убить. Нет. Снова звон, снова переплетение Света и Тьмы… И Саурон пропустил удар. Эонвэ почувствовал, как задрожал меч у него в руке. Почему-то убийство своего бывшего собрата – павшего, предавшегося жестокости и злу – но все-таки бывшего собрата страшило глашатая Манвэ куда больше, чем уничтожение орков. Сейчас не время… промелькнуло в голове. Саурон снова бросился на него. Силы у обоих на исходе. Гортхаур истекает кровью – такой же настоящей, как у орков, людей или эльфов – но все так же чернеющая в глазах ненависть не дает ему отступить. Эонвэ тяжело опирается на свое оружие – такое чувство, будто их противостояние длится вечность. Внезапно Саурон смеется. Глаза глашатая Манвэ суживаются – он настороже. Ему не победить. Он это знает. Я это знаю. Тогда – зачем? Он ищет смерти? Нет. Он слишком горд, чтобы сдаться? У него после столетий прислуживания Морготу могла сохраниться гордость? Нет. Тогда – зачем? Ведь меня ведет Судьба… Зачем? Еще одна короткая схватка – и Саурон падает на землю, оплавляя под собой пепел. Эонвэ поднимает голову к небу. Нет смысла. Нет смысла. Нет… Он опускает глаза обратно на Гортхаура. Сдавайся, Жестокий. В глазах Светлого майа даже сейчас отражается небо. Оно так спокойно, оно обещает покой, и оно сдержит слово. Нет. Глашатай Манвэ не успел среагировать. Будто огнем опалили предплечье. Он отшатнулся, неверяще смотря на кровь, потекшую по бело-золотым доспехам. Такая же как у всех… так-то не к месту подумалось ему. Эонвэ отогнал боль – ведь она была лишь сигналом о том, что повреждена оболочка – и снова бросился в бой. И искры летели от сшибающихся в безумном танце клинков, и пело железо свою любимую песнь – песнь смерти. Песнь? Да… Только песнь сможет остановить это безумие. Светлый майа прикрыл на мгновение глаза, уходя от выпада противника. Я не могу оторваться от тканых видений, Шелеста неба, отбросившего покой. Будто мои всё слова, и мои – идеи Вновь наполняют душу пустой тоской… Удары Гортхаур теперь наносит с очевидной задержкой. Его свет тускнеет, и пальцы, сжимающие рукоять меча с жестоким волнистым лезвием, белеют, будто пытаясь удержать непосильную тяжесть. Пламенем алым, ветром багровым Вспышкой смятенья да падет мгла! Слуги Валар, оглушенные громом, Дрогнут пред яростью Древнего Зла… Теперь черед Эонвэ пошатнуться. Дыхание сбивается, откуда-то сбоку наплывает удушливая темнота. Нет. Не слабеть. Не смей… И вспышкой неизвестно откуда взявшейся ярости: Не хочешь сдаваться – тогда получай, прислуга Моргота! Бой незаметной тенью переместился в сознания. Были слова, и из слов поднимался пепел. Звуки без цвета – примесь чужих оков. Ночь без разбора – пепел чужих обетов – Чертит по небу стылыми крыльями сов… Глаза Саурона темнеют от боли. Эонвэ держит оборону из последних сил. Все должно закончиться сейчас, должно, а не то… В пыль распадается золото света. Все засовы лишь в голове. Цепи – идиллия ваших обетов, Истины нет и не будет вовек. Упрямство и гордость – правде в замену. Грязь поклоненья – как сор из домов. Все покоряется вечности – тлену, В рабстве забвенья нет смысла оков. Эонвэ едва сдерживает крик, когда темная судорога скручивается его тело в горящую пружину страдания. Когда невероятным усилием воли глашатай Манвэ все же прогоняет пульсирующую завесу, его взгляд останавливается на лезвии занесенного над ним меча. Светлый майа сжимает руки в кулаки, пытаясь собрать свой разбившийся свет в единый луч… Клинок опускается… и с хрустом, как кость, переламывается пополам. Саурона бросает на колени. Резкий порыв уже было утихшего ветра поднимает с земли столбы пепла, на миг ослепляя обоих. Эонвэ, шатаясь как в бреду, поднимается. Каждый вздох дает с трудом, перед глазами плавают разноцветные пятна, кружится голова, глухо отдается болью любое движение. Это была моя сила? Тогда отчего мир – разбитое стекло – покрылся нитями трещин? Я ли это сделал? Гортхаур медленно встал, непрерывно смотря глашатаю Манвэ в глаза. Уставшее и тоскливое серое небо – и догоревший остывший янтарь. Секунда… И Саурон исчез. Лишь темная пустота на его месте. Эонвэ обессилено опустился на колени, пользуясь тем, что гуща сражения откатилась от поля поединка двух майар, дабы не попасть в эпицентр гнева и сил, природа которых была им непонятна. В серых каньонах рыщет холодный ветер, Стынут напевы и рушатся на песок. Знание – сила, когда ты один на свете… …Победа – лишь шелест сплетенья тугих осок.