Продолжение банкета, или Страусиная политика в действии

— Да чушь все это, вы Айвена больше слушайте. Не было ничего. Не было? Как это не было?! Да какого черта он себе позволяет?!! *** Айвен всегда знал, что от Форратьеров лучше держаться подальше, если не хочешь вляпаться в неприятности. Знал-то всегда, а вот держаться подальше удавалось не так чтобы часто. Слишком уж много их, Форратьеров этих, буквально куда ни плюнь — попадешь в того или иного Форратьера. — Не собираешься на Бету, а, Бай? По следам леди Доны, только наоборот? До чего же мерзкий у Сигура смех. Уже за один этот смех так и хочется его самого как следует вляпать в какие-нибудь чисто форратьеровские неприятности. Даже если бы не был он Форратьером. Даже если бы он и Сигуром не был. И как только Бай с ним общаться может? Впрочем, что с них взять — Форратьеры! — Да зачем мне это? — Ну как зачем? Чтобы Форпатрил мог наконец сделать тебя честной женщиной! И мерзкий гогот. Неприятности — слабо сказано. Убить придурка. На месте. Своими руками. А ведь это могло бы сработать. И — паника вперемешку с восторгом при мысли о том, что мерзавец Сигур сам не понимает, насколько же он прав: такое могло бы сработать. Да что там! Такое просто не могло не сработать. Доно же приняли. Бетанские технологии, против них не попрешь, да и с женщинами у нашего поколения напряженка. Поменяй Бай пол — и все были бы довольны. Особенно ты. Словно ушат холодной воды за шиворот, словно лицом со всего размаху о бетонную стену… Долго же до тебя доходило, Айвен. Очень долго. И так до конца и не дошло. Даже сейчас ты все еще пытаешься сопротивляться и мысленно вопить: «Я не такой! То есть в этом смысле, конечно, такой, тут уже спорить глупо, но не такой вот, чтобы...» Такой. В том-то и дело. Ты прятал голову в песок от самого себя, считая этого конкретного Форратьера ну разве что чуть менее несносным, чем все прочие Форратьеры. Называл его (когда давал себе труд вспоминать, конечно) «сомнительным другом второй категории». Злился. Считал, что с трудом переносишь. Притворялся, что недоволен его визитами, и даже сам себе верил. И пытался захлопнуть дверь перед его носом, а он подыгрывал, не давая тебе этого сделать — и предоставляя новые поводы для злости. Просачивался, как он это умеет, позволяя тебе делать вид, что все происходит вопреки твоему желанию, что ты вынужден идти варить кофе на двоих, потому что иначе он отберет твою чашку, это же Бай, все знают его бесцеремонность. Он позволял тебе делать вид, что тебе это вовсе не важно. Он много чего тебе позволял, потому что был настоящим другом. А ты заигрался. И продолжаешь врать самому себе, что все еще можно вернуть и исправить, стоит лишь извиниться. «Мы же можем остаться друзьями» и все такое. Мерзкая жалкая фраза, но хоть какая-то надежда на что-то лучшее, чем каждое утро спотыкаться взглядом о вторую чашку для кофе, так и оставшуюся на полке, — и зависать, цепенея, и стараться ни о чем не думать, не думать, не думать, не думать о том, что он опять не пришел. И уже не придет. И виноват в этом только ты. Ты его использовал. Во всех смыслах этого слова. Но этого тебе оказалось мало. Тебе было мало его — такого, какой он есть. Мало многолетней дружбы, и похерившей ее разовой глупости тоже мало. Тебе надо его совсем доломать, переделать так, как удобнее, привычнее и комфортнее — тебе. Тебе и только тебе. Вот, значит, как она выглядит, твоя любовь. А ты еще удивлялся, чего это девушки, пообщавшись с таким красавцем и умницей, потом всегда выбирали других. Девушки, они умные, до них, видимо, доходило быстрее, чем до тебя. Или же просто со стороны такое заметнее. Мерзко? Конечно. Только по-другому ты, наверное, просто уже не умеешь. Придется привыкать жить с этой любовью, другой у тебя не будет. Только воли ей не давать, прятать поглубже и следить, чтобы она не высовывалась и не причиняла вреда окружающим. Если, конечно, ты не сможешь заставить себя полюбить кого-нибудь достаточно мерзкого, кого не жалко… ну хотя бы того же Сигура. Смешно? Нет. Вот и правильно. Не пытайся свести все к шутке. Подлость и шутка — вещи немножко разные. *** Какая забавная штука жизнь! Когда тебе уже кажется, что ты в полной заднице, выхода нет и все плохо настолько, что хуже просто и быть не может, она с радостной улыбкой дает тебе чувствительного вразумляющего пинка или берет за шкирку и как следует встряхивает, убеждая, что нельзя же быть таким пессимистом, ну в самом-то деле, ну вот еще глупости какие придумал! Хуже может быть всегда. И она тебе это сейчас докажет... — Байерли, все это, конечно, хорошо, и я ценю твое служебное рвение, но сейчас я звала тебя не обсуждать успешность предпринятых тобою мер по подтверждению предполагаемой коррумпированности начальника таможенной службы. Я хотела поговорить с тобой об Айвене. И о том, что между вами произошло. Например, как сейчас, когда безупречно одетая леди в безупречной гостиной безупречно светским тоном задает такой вопрос, ни о чем при этом вроде бы и не спрашивая. И отвечать нельзя, потому что вопрос не был задан, и не ответить нельзя тоже, потому что эта леди имеет полное право не только знать ответ, но и спрашивать так, как ей удобнее. Она сама устанавливает правила. Сейчас она тебя выпотрошит так, как она это умеет, и ты окончательно станешь трупом — в политическом, социальном, а может быть, и физическом смысле. А главное — винить некого. Сам виноват. Раньше надо было думать. И остается только прикрывать растущее отчаянье привычной улыбкой (в меру небрежной, насмешливо-удивленной, но главное — спокойной, очень спокойной, очень-очень спокойной...) и следить за руками, потому что нет ни малейшей возможности спрятать их за бокалом. — И о чем же конкретно, миледи? — О вашей глупости. Насчет своего сына я не обольщаюсь, но тебя всегда считала умнее. И взрослее как минимум. И потому мне крайне огорчительным кажется то обстоятельство, что говорить о подобном приходится именно с тобой. Бай неопределенно шевельнул бровью, делая улыбку шире и чуть намечая насмешливый полупоклон — все мы, мол, люди, всем нам свойственно ошибаться, а я такой, ну да, вечно всех огорчаю. Ответить он не рискнул, потому что все непонятное, как правило, опасно, а сейчас он вообще перестал что-либо понимать. Не в словах — в них-то как раз ничего непонятного не было. В интонации. В голосе леди Элис было что угодно — раздражение, гнев, досада, разочарование, нетерпение. Не было лишь того, чего он ожидал (и что в полной мере заслужил, если уж начистоту!) — холодного брезгливого презрения к тому, кто не достоин даже ненависти. Не было этого. Совсем. Она что — не знает? Она? Которая все и обо всем всегда узнавала хотя бы на полчаса раньше императорской СБ? Ей что, ни один доброжелатель так и не донес? Вообще никто? Даже ...? Нет, конечно, сам бы он ей никогда ничего не сказал, только не ей, только не он... только ведь врать-то он тоже совсем не умеет. А она — умеет допрашивать. — Тебя это может удивить, но я рассчитывала на вашу дружбу. И не только как мать, но и… Но и как мать тоже. Ты хорошо на него влиял. И не надо так высоко поднимать брови, я все равно не поверю, что для тебя в этом есть что-то странное или неожиданное. Несмотря на все твои тщательно выставляемые тобою же напоказ недостатки, достоинств определенного рода у тебя ничуть не меньше. И это как раз те самые достоинства, которых — увы, но это следует признать, — не хватает моему сыну. И не надо закатывать глаза, Байерли, и лишний раз демонстрировать мне свою показную развязность тоже не надо, я знаю Айвена, и тебя я знаю тоже. Настоящего тебя. Ты же умный мальчик и понимаешь, что я имею в виду. Ох, как бы, наверное, удивилась леди Элис, узнай она, каких трудов стоило Баю удерживать брови от окончательного взмывания на лоб, а нижнюю челюсть — от движения в обратном направлении. — Ведь ты же умный мальчик, Байерли? Умный, зрелый и рассудительный. Осторожно-нейтральное движение головой — такое, которое ни в коем случае нельзя однозначно принять ни за кивок, ни за жест отрицания. Неопределенное пожатие плечами — думайте что хотите, леди, это ваше право, кто я такой, чтобы вам возражать? — Так какого же, извини за мой джексонианский, черта вы оба ведете себя как два недоразвитых малолетних болвана, не поделившие пони?! Ну?! Байерли Форратьер, я к тебе обращаюсь! Я понимаю, что от моего великовозрастного балбеса осмысленных действий ожидать не приходится, но ты-то, ты-то, ты же разумный, взрослый, ответственный (как мне казалось) мужчина, как ты мог допустить, чтобы все зашло так далеко?! О чем ты думал, Бай? И чем?! Бай смотрел на первую леди Барраяра — и отстраненно думал о том, что ему никто не поверит. Безупречная леди Элис слишком хорошо воспитана, она не может ругаться, словно пьяный портовый грузчик. И из себя выходить она тоже не может, пусть даже и вот так, почти безупречно... — В общем так, мальчики. Я надеюсь, вы оба понимаете, что это надо прекратить. Наверное, ответить, что вообще-то уже прекратили — и давно, — было бы слишком... нагло? Предсказуемо? В его стиле? Больно? Что ж, тогда действительно лучше молчать и дальше. И улыбаться. — Я надеюсь, вы оба понимаете, что в новый год эту глупую и грязную историю тащить не стоит. Особенно я надеюсь в этом на тебя, Байерли, как на более социально ответственного. Бай вскинул голову, как от пощечины. Грязную, значит. Ну да, конечно. Все-таки именно грязную, кто бы сомневался. Странно только, что презрения в голосе по-прежнему нет, но иногда и слов бывает достаточно. — Конечно, миледи. — Вот и хорошо. Я рада, что ты меня правильно понял. — Голос у нее изменился, став спокойным и удовлетворенным, почти домашним. Обманчиво мягким. Стальная леди добилась своего и теперь может спрятать смертоносное жало клинка в бархатных ножнах формальной благожелательности. — Я очень на тебя рассчитываю и надеюсь, что ты сумеешь повлиять должным образом и на моего балбеса и вы оба оставите в прошлом эту глупую размолвку и помиритесь еще до Зимнепраздника. Что?.. Улыбаться. Продолжать улыбаться… Она ничего не знает. Вот и хорошо. И ни в коем случае не надо даже пытаться ей ничего объяснить, пусть она не понимает и дальше… — Миледи, вы не понимаете. Позвольте, я... — Не позволю! Я не знаю, что за собака между вами пробежала — и знать этого не хочу, тебе ясно, Байерли? Но я знаю тебя. И знаю Айвена. Ничего действительно скверного вы совершить не могли. Вы оба не такие. Значит, имело место быть или недопонимание, или какая-то глупая ссора на пустом месте, мальчишеские разборки, которые мне не интересны, да и не могут быть интересны. Будьте добры оставить их в прошлом и вспомнить, что вы взрослые люди. И вести себя соответственно. Я понятно выражаюсь? На этот раз Бай кивнул. Так было проще, чем пытаться ответить. — Айвен последние месяцы сам не свой, ваша дружба была для него очень важна, хотя он из глупой мальчишеской гордости никогда в этом и не признается… Айвен. Ну да. Можно подумать, ты не знал. Можно подумать, тебе было до этого дело. Милая семейная привычка — всегда думать лишь о своих проблемах. В этом твоя основная проблема. Так постарайся, чтобы она была только твоей проблемой и не портила жизнь никому другому. Например, Айвену. — А на твои последние отчеты так и вообще взглянуть без слез невозможно! Опаньки. А вот это уже серьезно. Если твои проблемы начинают негативно сказываться на работе, они перестают быть только твоими проблемами... — Миледи, я всегда очень… гм… ответственно подходил к вопросам своей... гм... службы. И если в последнее время где-то что-то упустил или был недостаточно аккуратен или доказателен… Виноват. Спешу принести свои извинения и уверения в том, что приложу максимальные... — Чушь. Твои последние отчеты аккуратны и дотошны до отвращения. К ним невозможно придраться! Это-то и вызывает тревогу: раньше ты никогда не доходил до такого перфекционизма. А сейчас мне за тебя просто страшно становится. Ты взваливаешь на себя слишком многое, хватаешься за все подряд, лезешь в самые опасные дела. Вот скажи мне, Байерли, когда ты последний раз… нет, не отдыхал, такой глупости я у тебя спрашивать не буду, но хотя бы нормально спал хотя бы две ночи подряд? Молчишь? Правильно. Не в этом месяце точно. И что-то мне подсказывает, что в прошлом тоже вряд ли. Ты работаешь на износ, и надолго тебя не хватит. Ты уже на грани выгорания, Бай, неужели сам этого не видишь? А мне не хотелось бы в скором времени оплакивать еще и столь ценного сотрудника, к которому за прошедшие годы я успела… скажем так, с которым я успела неплохо сработаться... Элис пробарабанила безупречными ногтями по спинке стоявшего у камина кресла, словно ставя тройные точки. Прошлась до стола, поправила и без того безупречно ровную стопку лежавших на нем бумаг, вернулась обратно к камину. Снова посмотрела на Бая в упор, слегка поджав губы и словно бы раздумывая, стоит ли продолжать разговор с созданием, пусть и не лишенным определенных достоинств, но все-таки настолько далеким от безупречности. Бай ответил ей прежней нейтрально-насмешливой улыбкой, чуть наклонив голову к левому плечу и мечтая о хорошем бокале хорошего бренди. Ладно, пусть даже самого скверного бренди… Ладно, пусть даже просто бокале, без бренди. — Даже и не знаю, чем мой оболтус тебя так привлек, — сказала леди Элис задумчиво. — Ну разве что только тем, что мальчик он добрый, этого у него действительно не отнять. Но как бы там ни было, для тебя он тоже был важен. Он был твоим якорем. Твоей группой поддержки. И, судя по тому, как ты мгновенно пошел вразнос, потеряв вашу дружбу, она была тебе нужна не менее, чем ему. И тебе особенно непростительно не понимать, что настоящая дружба — это редкостное сокровище, которое не всем выпадает счастье иметь и которое надо беречь и лелеять. Она не сказала: «И только глупые дети могут так легко пренебречь подобным сокровищем ради своих мелких детских, никому не интересных обид». Очень громко не сказала. И очень доходчиво. Бай продолжал улыбаться. А что ему еще оставалось? ***