Продолжение банкета, или Страусиная политика в действии

Бай появился неожиданно. Вышел своей обычной нагловато-развязной походочкой, то ли слегка пританцовывая, то ли пошатываясь, как всегда, полупьяный. Повернул направо. Выйдя из полосы яркого света, сразу как-то сник, ссутулился, сунул руки в карманы и дальше пошел уже почти нормальным шагом. Айвена он не заметил. Айвен настолько уже не верил, что его ожидание увенчается успехом (или настолько замерз и растерялся), что отлип от стены лишь тогда, когда Баю оставалось шага два до ведущей в сад лестницы. — Бай! Бай споткнулся на ровном месте, словно его ударили в спину. И на какую-то долю секунды Айвену показалось, что он сейчас удерет. У него спина была такая, к броску готовая. Сделает эти два шага, ссыплется по ступенькам и рванет по аллее прочь. И придется бежать за ним, чувствуя себя последним придурком, но ведь и остаться тогда на веранде станет совсем невозможно... Бай вздохнул, расправил плечи и развернулся всем корпусом, медленно так, с глумливой ухмылочкой, руки в карманах, подбородок вперед, а поза такая, что лет двадцать назад за одну такую позу в приличных районах уже набили бы морду. — О, Айвен! Какие люди. Что ты делаешь здесь один, когда все приличные — там? — Он неопределенно мотнул головой в сторону освещенных окон. — Хотел тебя спросить о том же. — Да ведь я никогда не был приличным, Айвен. Да и потом, работа такая. Дела, знаешь ли, дела… Он стоял на месте и с каким-то странным выражением лица смотрел, как Айвен подходит. Словно бы жадно и вместе с тем обреченно. И кривая мерцающая улыбка вспыхивала и гасла на губах, и глаза казались одновременно смеющимися и несчастными. — Бай, послушай… нам надо поговорить. Собственный голос Айвену не понравился еще больше, чем странная улыбочка Бая — он был просительным, почти жалобным. На просьбы, высказанные таким голосом, так и подмывает ответить не просто отказом, а как минимум нагловатой ухмылкой. Родной сестрицей той, что кривит сейчас тонкие губы Бая. — О да, конечно же, Айвен, обязательно, всенепременно... Завтра в девять в моем офисе тебя устроит? Черт, я забыл, у меня же нет офиса. Тогда, значит, не получится, увы, увы... — Бай! Я серьезно. — Конечно же ты серьезно, ты всегда так умилительно серьезен. Айвен подошел почти вплотную, вынуждая Бая отступить на шаг. И еще на шаг. И еще. Дальше отступать было уже некуда — Бай спиной уперся в стену между оконными проемами. Айвен по инерции сделал еще один шаг и остановился — они оказались слишком близко, почти вплотную. Но не отступать же теперь самому. Бай сделал осторожную попытку выскользнуть в сторону, но Айвен резко ее пресек, упершись обеими руками в стену слева и справа от него на уровне плеч. Бай замер, стараясь вжаться в стенку еще сильнее и ни в коем случае не коснуться Айвена нигде и никак. Верхняя губа у него была чуть вздернута в презрительном полуоскале, глаза сощурены. Он бы мог вырваться — да просто присесть и уйти под рукой. Но при этом их тела обязательно бы соприкоснулись, хотя бы коленями. А он слишком демонстративно этого избегал, словно боялся запачкаться. И это почему-то оказалось обиднее всего — то, что ему так противно. Настолько, что он предпочтет выдержать явно неприятный разговор, лишь бы избежать случайных прикосновений. Лишь бы не замараться. А Айвен-то, дурак, еще надеялся домой его заманить, ну чтобы в спокойной уже обстановке, даже любимый сорт его кофе достал… Размечтался. Шансов на это не то что ноль — в минусе. Говорить надо здесь. И сразу о главном, потому что вряд ли разговор удастся сделать более или менее долгим. — Бай, какого хрена ты от меня шарахаешься? Ну сглупили, ну с кем не бывает. Но мы же взрослые люди. — Конечно взрослые, Айвен… Хотя стоп. Это мне говорит человек, недавно купивший красный гоночный флайер? Голос мягкий и вкрадчивый, ухмылка шире, прищур уже. Глаз не видно, только посверкивает бликами из-под пушистых ресниц. Какие же у него, у засранца, пушистые и густые ресницы, и какой он горячий. Их тела не соприкасаются, но все равно слишком близко, чтобы не ощущать всей кожей идущего от Бая тепла. Или Айвен просто слишком долго ждал на заснеженной веранде и так сильно промерз? — Да при чем тут флайер?! Ты меня выставляешь каким-то маньяком! Скоро это уже начнут замечать! — Замечать… А, ну да, конечно, как я мог забыть про общественное мнение… Это же так важно. Понимаю, Айвен, понимаю, такое пятно на твоей репутации… Он слишком горячий и слишком близко. Айвен, даже не прикасаясь, всей кожей чувствует этот жар. Запах одеколона (слишком мягкого и сладкого для мужчины, но это же Бай!), бренди и сигарет. Он что — курит? Раньше вроде бы не курил. Или ты просто не знал. Не интересовался. Не замечал. А чего еще ты о нем не знал (не интересовался или не хотел замечать) — раньше? — Да при чем тут это?! Просто какого хрена?! — Вот именно, Айвен-проказник, вот именно, какого хрена ты тут творишь? Шалунишка! Вдруг кто выйдет, заметит, да и камеры повсюду, а мы в такой компрометирующей позе, почти в обнимку, ох, Айвен, какой же ты затейник, кто бы мог ожидать… — Бай, прекрати! — Это ты прекрати. И убери руки. — Совсем другим тоном. Бай уже не улыбается и говорит очень тихо. Но почему-то создается впечатление, что он перешел на крик. — Нам надо поговорить! Я серьезно, Бай! — Вот что нам точно надо, так это держаться друг от друга подальше. Убери руки, кому сказали. — Не уберу. Пока не поговорим. — Поговорить можно было и по комму. — Можно подумать, ты бы ответил на мой звонок, даже если бы я попытался! — Можно подумать, ты пытался! — И после короткой паузы и почти шепотом: — Хотя бы раз… Над дальним углом сада за летним павильоном с треском и шипением взмыла ракета, рассыпалась фонтаном красно-синих искр в черном небе. Искры медленно поплыли к земле, перемигиваясь и потихоньку угасая (красные почему-то гасли быстрее). По дорожке под балюстрадой пробежал охранник с рацией, что-то в нее невнятно выговаривая, но верноподданного хулигана, похоже, повязали и без него, потому что второй ракеты не последовало. Несмотря на то что императорские фейерверки известны далеко за пределами столицы и вызывают повсеместное восхищение (еще бы им его не вызывать, если отвечают за них главы наиболее крупных графств и каждый округ старается превзойти другие!), всегда находятся желающие устроить маленький фальстарт и запустить петарду-другую до начала официальных торжеств, дабы иметь потом возможность весь год хвастаться, что именно его ракета на зимнепраздничном фейерверке была самой первой. Обычно охрана вежливо их отлавливала, но особо не препятствовала, скорее, следила, чтобы они не целились в сторону замка или друг друга. В саду снова стало тихо. Бай молчал, стиснув зубы и сжав губы в тонкую линию. Его лицо в голубоватом ускользающем свете недогоревших искр казалось застывшей восковой маской. И вдруг эта маска изменилась, поплыла, словно под струей кипятка. Бай дернулся, задохнувшись и стараясь вжаться в стенку еще сильнее, откинул назад голову, в расширившихся глазах заметалась паника. До сих пор они стояли очень близко, почти вплотную, на расстоянии тепла, но все-таки не касаясь друг друга. А теперь — уже касаясь. Ни один из них не сделал движения друг к другу — их тела справились сами, и это точечное касание становится все ощутимее с каждой секундой, все плотнее, болезненнее, напряженнее, горячее. Бай краснеет — мучительно, почти до слез, выдыхает сквозь зубы, отворачивается. Он понимает, что Айвен не заметить его состояния не может — но того, что реакция была не только с его стороны, понять он еще не успел. Шипит обреченно: — Айвен, уйди… Прав дядя Эйрел — ты дурак, Айвен. Ох, и какой же ты дурак… Не был бы дураком, давно бы уже догадался, почему Бай так себя вел последние полгода. Почему не приходил. Почему старался держаться подальше. И о чем думал и чего боялся — понял бы тоже. И не чувствовал бы сейчас себя последним мерзавцем. И острое чувство вины — почему действительно ни разу так и не позвонил? Ведь хотел же! Много раз хотел. Боялся, что сбросит? Нашел чего бояться! Ну и сбросил бы, ну и подумаешь. Зато успокоился бы (хотя бы слегка) и перестал загоняться. И остается только не быть дураком и дальше. Прижаться плотнее, уже совершенно сознательно, всем телом, вжать в стенку так, чтобы трудно стало дышать обоим, и слышать, как бешено колотится о твои ребра чужое сердце, потому что вы слишком близко, вы почти слились. Дышать ему в ухо и чувствовать, как распластанное тобою горячее тело начинает колотить крупная дрожь. Бай выдавливает, глумливо, сквозь зубы: — Прекрати… я не подходящий объект для... благотворительности! При этом глаза у него шалые, дышит судорожно и прерывисто, губы дрожат. И тут даже такому кретину, как Айвен, понятно: надо быть последней сволочью, чтобы послушаться, ведь именно этого на самом деле Бай больше всего и боится. Айвен всегда был почтительным мальчиком и слушался старших. С этим, похоже, пора завязывать. Побыть непослушным. И заткнуть кое-кому рот, чтобы не говорил глупостей. Чем заткнуть, если руки заняты (а они ведь заняты, в них очень важная стенка!)? Поцелуем, конечно. Такого Бай, похоже, не ожидал. И не успел увернуться. Даже не попытался. Сначала застыл столбом, позволяя айвеновским губам и языку делать все самим, не сопротивляясь, но и не реагируя. А потом вдруг кинулся отвечать — торопливо, судорожно, отчаянно, бешено, безоглядно, так не целуются, так бросаются в последнюю лобовую атаку или на амбразуру, без малейшей надежды на светлое завтра. Айвен оторвался от горячих, требовательных, ненасытных губ, лишь когда начал сам задыхаться. С трудом перевел дыхание, спросил хрипло: — Это похоже на благотворительность? Бай — плывущий, растерзанный, с шальными неверящими глазами — вздыхает рвано, шепчет совсем другим тающим голосом: — Айвен… камеры… Стыдно, Айвен. Ох, как же стыдно-то. Не потому, что камеры. А потому, что Баю на них вообще-то плевать. Его ребята из дворцовой СБ и не в таком виде и наблюдали, и писали, и архивировали, многократно и наверняка. Работа такая. И если он и переживает сейчас, то не о себе. В отличие от некоторых… — Поехали ко мне. Бай снова застывает и пытается отстраниться, словно забыв о стене за спиной. Короткий смешок, резкий вздох. Обреченное: — Если это шутка, Айвен, то... Если это шутка... То я тебя убью. Я серьезно. Он пытается улыбаться, и это у него почти получается. Пока еще получается. Только вот голос надтреснутый, ломкий, и в глаза лучше не смотреть. Что ж ты делаешь, Айвен, что ж ты, придурок, делаешь?! Он же на грани и вот-вот сорвется. И потом ему будет так же тошно и мерзко, как было тебе. Он же только на остатках этого вот презрительного высокомерия и держится еще, а ты их у него отбираешь, с деликатностью доброго медведя толкая в спину. Чтобы точно, чтобы наверняка... И помочь тут невозможно, любая помощь, любое сочувствие лишь спровоцирует срыв, ты это очень хорошо понял на собственном опыте полгода назад. И самое лучшее, наверное, продолжать делать вид, что ничего не замечаешь. Так озабочен собственными проблемами и желаниями, что больше ничего для тебя вокруг не существует. Страусиная политика? А и похрен... Лишь бы сработала. Хмыкнуть смущенно, продолжая крепко вжиматься всем телом (ну почувствуй же, почувствуй, пойми — ты не один!), зашептать жарко, с искренним страданием в голосе, плотно прижимаясь щекой к щеке и почти касаясь губами горячего уха, тем более что и притворяться-то почти не нужно, да что там, если честно — то и без почти: — Да какие тут шутки! Я уже десять минут тебя протаранить пытаюсь, ты что, не чувствуешь?! Я не железный, Бай! Еще немножко — и я тебя прямо здесь отымею, на радость охранникам у мониторов. Поехали, Бай! Ну пожалуйста! Я не могу так больше... Какое-то время Бай молчит — плотно сжав губы, напряженный, как перетянутая струна, и вроде бы даже переставший дышать. Потом чуть оттаивает. Выдыхает — осторожно, прерывисто. Айвен не видит его улыбки, но чувствует ее щекой — и точно так же чувствует, что это уже совсем другая улыбка. — Ох, Айвен, умеешь же ты уговаривать… Предложение насчет прямо здесь, конечно, чрезвычайно заманчивое, но я бы все-таки предпочел твой диван. — И после короткой паузы, пока еще ломко, но уже с типично баевской интонацией: — А целоваться ты все-таки не умеешь! Всего обслюнявил. *** — Ну вот видишь, — назидательно сказала леди Элис сидящему рядом супругу, с чувством глубокого удовлетворения рассматривая два пустующих стула как раз напротив их собственных мест. — Вам, мужчинам, вечно хочется применить самые грубые меры, а иногда бывает достаточно просто поговорить. Я же говорила тебе, что знаю их лучше. А ты говорил, что, мол, только под общим наркозом или в лифте на сутки запереть, да и то не факт. А я говорила, что некоторых людей вовсе не обязательно бить дубинкой по голове, чтобы до них дошло. И кто оказался прав? — Конечно ты, дорогая. Как и всегда. — То-то же. Надеюсь, мальчикам понравится тот лубрикант, который нам на той неделе прислали из Сферы в качестве пробника. Я оставила его у Айвена на прикроватной тумбочке, полагаю, даже он поймет столь недвусмысленный намек. Но все-таки эти бетанцы… Сандал и пачули! И в фиолетовой коробке! Кошмар. Вопиющая бестактность — прислать такое леди, и о чем они только думают на этой своей Бете?!