Допуск для киборга

В белом полуденном мареве Асцеллы нет теней. Раскаленный пляж мертвого моря на глазах обрастает хрупкими кристаллами соли, с тихим шипением растворяющимися в ленивом прибое, чтобы в отлив снова взойти на камнях белыми щеточками. Соль мгновенно оседает на коже шероховатым налетом, соль пересушивает губы, но пару на отмели это не пугает и не останавливает. Никто в здравом уме не выйдет на раскаленный берег, под жгучие лучи асцеллианского солнца, но с определенной долей человеческого безумия проще смириться, чем побороть. Да и о какой нормальности может идти речь, когда ты — сорванный боевой киборг, навигатор с алькуявским гражданством, да еще и влюбленный, как корабельная кошка?

***

Поначалу, пока Дэн еще пытался анализировать свой новый «глюк системы», именно Котька подбросила ему подсказку. Кошка терлась о капитанские ноги, мурчала и трещала статическим электричеством. Конечно, током постреливала она и при контакте с другими членами экипажа, но так самозабвенно обхаживала только Станислава Федотовича, лишь изредка уходя «налево», к Лансу. Котька снова была влюблена своей дурной и безответной кошачьей любовью, и оттого старалась закрепить контакт с предметом обожания на всех уровнях. Физическом (шибая током и оставляя белую шерсть на брюках), химическом (щедро окропляя капитана феромонными метками и просто в тапки) и эмоциональном (с мазохистским упоением огребая и за физику, и за химию). Когда Дэн лишился своего архива в шебском отделении диагностики «DEX-компани», всего жальче было тех коротеньких видео-роликов, где будущий ксенопсихолог Лика пыталась его протестировать. Конечно, голографии Лики были у Теда, но они не передавали тех эмоций, которые девушка щедро дарила киборгу. На снимках у нее не было того хитро-азартного взгляда, не вытягивалось лицо от простодушной обиды на «умного, скрытного, хитрого паршивца». И улыбалась со снимков она не ему. Осталась только ненадежная органическая память, смутное воспоминание о том, как впервые тряхнуло мозги с процессором, когда она наспех, торопливо прощаясь, прижалась к нему, целуя в щеку. Да еще — ее дневник, жуткая путаница из специальных определений и проскальзывающие исподволь обрывки: «он ничего так… интересный… веселый… рыжая зараза!.. красивый… он мне жутко нравится, я вообще нормальная?». Все это было прочтено, стерто, запрятано глубоко-глубоко, под комбез, под ребра, в самое сердце, которое не участвует в мыслительном процессе, но откликается на эмоции. Потом — полгода одних только звонков, которые делал Тед, а Дэн с изобретательностью шпиона ухитрялся, словно бы нечаянно, мелькнуть в кадре, урвать привет и для себя и кивнуть в ответ. Полгода безумной надежды на то, что ее симпатия — не адаптационный механизм, развивающийся в тесном корабельном мирке посреди открытого космоса, не минутная причуда, не профессиональная деформация. От профессиональной деформации не рисуют сердечек в дневниках. Или рисуют?.. Полгода ее жизни, свободной, человеческой, среди новых лиц и новых знакомств. Она — яркая, эффектная, обаятельная, неужели не найдет никого понормальнее, чем сорванный боевой киборг? Не бывает такой удачи даже для «Лучшего навигатора Галактики». А потом — Асцелла, белое солнце в созвездии Стрельца, планета, состоящая из мертвых пересоленных морей и городов под куполами. И Лики. И она, со счастливым визгом повисающая на брате, целующая в обе щеки Полину, прижимающаяся к его, Дэна, щеке, шепчущая на ухо: «Я так соскучилась по тебе!..». Никто не видит, что у их навигатора что-то закоротило?

***

Полдень, лето, транспортник задраил шлюзы, чтобы не пускать внутрь испарения космодромного бетона в пятнах горючего и копоти. Экипаж разбрелся по каютам, система вентиляции выставлена на максимум. Двое сумасшедших, незаметно выскользнувшие с корабля. У космопорта поймать таксофлайер в это время — проще простого. Десять минут до моря, до раскаленного галечного пляжа и горько-соленой теплой воды. Лика — смуглая, ей не так катастрофично, у Дэна кожа белая, и от природы, и от работы, не предусматривающей прогулок без скафандра на большинстве планет. Но черт с ней, с кожей, сгорит и облезет, регенерирует за ночь! Система сбоит и грозит зависнуть от нервной перегрузки и неподавляемого гормонального выплеска. Буря из адреналина, дофамина и серотонина замыкает оголенные контакты киберорганического мозга. Оба не слишком четко представляют себе, что делать с чужим телом в своих объятиях, но что-то неизбывное, первородное, что нельзя заблокировать и выхолостить никакими программами и правилами, направляет их руки и губы. Мертвое море Асцеллы кипит под полуденным солнцем.